Он помедлил, сверля меня недоверчивым взглядом, но любопытство взяло верх. Майор открыл папку. Его взгляд скользнул по верхнему листу. Это был Акт дефектовки. Я видел, как напряглись мышцы на его лице, как заходили желваки.

— Вы… — он поднял на меня тяжелый взгляд. — Вы списали наше оборудование? Признали непригодным? Даже то, что еще дышит? Вы хоть понимаете, что натворили? Если сейчас тревога — мне людей с голыми руками в огонь посылать?

— Второй лист, майор, — сказал я спокойно, пропустив его выпад мимо ушей. — Читайте дальше.

Он перевернул страницу. Под актом лежал Приказ о переквалификации статуса и выделении средств из резервного фонда. С визой Милорадовича.

Горюнов начал читать. Сначала бегло, потом медленнее, вчитываясь в каждое слово.

— Да, мы его списываем, — пояснил я будничным тоном. — На бумаге. И под этим предлогом вопрос становится экстренным, а отказ — невозможным. Они закупят оборудование, то самое, что вы просили пять лет. И будут вынуждены его менять и обслуживать, на постоянной основе.

Майор оторвался от бумаги. Взглянул на меня, настороженно, недоверчиво. Понимал, что это все не просто так.

— В чем подвох? — спросил он прямо.

— В цене вопроса, — я подался вперед. — Предлагаю вам прекратить свой крестовый поход против торгового центра. Тогда этим документам будет дан ход.

Майор стиснул зубы с такой силой, что, казалось, они вот-вот раскрошатся.

— Вы хоть понимаете, что защищаете ублюдка? — тихо продедил он. — Гаврилов — бандит, у него руки в крови по самые плечи. А вы прикрываете его бизнес!

Я понимал его гнев, и в какой-то мере разделял его, но сомнений не испытывал. Если бы только этот человек знал мои мотивы, мое намерение разобраться и с Гавриловым, и с его вельможной «крышей», он бы одобрил каждое мое слово.

Или донес бы Гаврилову же, если все-таки это был спектакль. Так что никакого раскрытия карт. Нужно было сбить с него этот ореол мученика, заставить включить голову аргументацией.

— Защищаю от чего? — спросил я жестко.

Горюнов открыл рот, чтобы ответить, но замер.

— От чего я его защищаю, майор? Думайте. Какие самые страшные последствия для него могут иметь ваши нападки?

— Он потеряет деньги, — огрызнулся Горюнов. — Хотя бы по кошельку я его ударю. Пусть знает, что не все ему позволено.

— Ошибка, — я покачал головой. — Во-первых, этой потери он даже не заметит. Для него простой ТРЦ — это неприятность, но не катастрофа. Во-вторых, он потеряет их временно. Ваши претензии разнесет на атомы даже студент юрфака, а на Гаврилова далеко не студенты работают. Больше того, каждую копейку потерь он отсудит у государства в качестве компенсации.

Майор только сопел, сжимая кулаки. Ему нечего было возразить. Он знал, как работает система, просто боялся себе в этом признаться.

— Скажите, положа руку на сердце, что это не так, — надавил я. — Скажите, что я ошибаюсь. Или лгу. Можете такое сказать?

Горюнов молчал, прожигая взглядом столешницу.

— Не могу, — выдавил он сквозь зубы.

— Вот именно. Гаврилов выйдет сухим из воды. А вы потеряете, в лучшем случае, работу. В худшем — жизнь. Гаврилов не станет терпеть убытки вечно.

— А я не боюсь, — вскинулся он. — Пусть убивают. Я присягу давал.

— Потому что не думаете, — отрезал я. — И я советую вам прямо сейчас исправить этот недочет. Что станет с пожарной частью без вас?

Я обвел рукой его кабинет.

— Если вас уберут — кто сядет в это кресло? Если есть кандидат лучше вас — так почему вы все еще занимаете место? А если придет кто-то хуже — считаете вы себя в праве освободить ему путь?

Горюнов нахмурился. Мои слова били в цель и цепляли его за самое больное, что еще оставалось ценным.

— Я двадцать лет отдал службе, — проговорил он глухо. — Могу я хоть своей собственной жизнью распорядиться? Есть у меня такое право?

— Не знаю, — я пожал плечами, вопросительно глядя на него. — Сами себе отвечайте. Можете ли?

Я сделал паузу, давая ему лучше осознать мои слова. Затем продолжил:

— Как по мне, так это отговорки. Вы сами-то в них верите? Простите себе такую вольность?

Майор насупился, глядел на меня исподлобья, словно загнанный в угол зверь.

— Это шантаж, Волконский. Вы ставите меня перед выбором: бить врага или спасти своих.