Город неба
вернуться

Капович Катя
Шрифт:

Конец войны

В комнате той, где обоев шуршащий пергамент, после зимы затяжной он пластинку поставит, и наведутся на резкость знакомые вещи, будто бы зрение стало мгновенней и резче. В эркерных окнах ленивое небо до края, длинной цепочкой летят самолетные стаи, в море ныряют солдатики где-то на Кипре, на Элизейских полях души тех, кто погибли. Сызнова миру весна раздает свои роли, пчёлы вернулись на бледные желтофиоли. Снова он слышит шаги и гудение мошек, шаркает скнова игла среди чёрных дорожек. Там тишина абсолютна, где после налета снова не лезет сирень ни в какие ворота, снова петляет река на безбрежье, бесснежье, и в облаках самолеты летят безмятежно. И в безмятежности падает свет на ограду, птицы свистят – ну так что еще, Господи, надо? Так замечательно тянутся эти квартеты, чьи-то шаги за окном, светлячок сигареты. Будто бы облагороженный новым убранством, мир снова будет таким безнадежно прекрасным, в церковь войдет пианист, крышку снимет он с клавиш: просто война раз – и вышла вдруг вся, понимаешь.

«Робинзон найдет другого Пятницу…»

Робинзон найдет другого Пятницу из большого племени Зулу. Я уеду, а друзья останутся в некрасивом доме на углу. Слезы вкупе с леденцовой мятою и Кровавой Мэри на борту, помашу им крыльями помятыми, — всех благодарю за доброту. Долетит до Северной Америки с голубой полоской самолет в час, когда друзья придут к Москве-реке, где как раз вода ломает лед. Купола горят, покрыты золотом, Бог часы сверяет с талым льдом. До чего же сладостны уколы там памяти в предсердии пустом.

«Кузнечик пишущей машинки…»

Кузнечик пишущей машинки, давай, товарищ, стрекочи, о нашей жизни без запинки рассказывай в густой ночи. Когда из сильного металла стальные молоточки бьют, то заполняются провалы на множество пустых минут. Перескажи по ходу дела, какая музыка была, подбрасывала и летела, какая там метла мела. Троллейбус банкою консервной большим проспектом дребезжал, и в общепите завтрак скверный социализм изображал. Пой по добру и по здорову прилет грачей сырой весной. И первого раскаты грома перед вертушкой в проходной. В обратном крутятся порядке ночные станции в уме. Вольноотпущенной по справке слоняться вечно по земле.

«Возвращаясь из Дома печати…»

Возвращаясь из Дома печати, я свои забывала печали, проходила сквозь арку Победы, оставляла ненужные беды. Был там парк возле старой усадьбы, в нем густели столетние кроны, приезжали веселые свадьбы, перед церковью били поклоны. Поднимали стакан ветераны, в пиджаках пожилые мужчины и на скрипке играли цыгане посредине застоя, режима. Именины большие для сердца этот парк на краю небосвода, скрипка, пой, улыбайся, невеста, померещься, пустая свобода.

«У них есть деньги и права…»

У них есть деньги и права, у них и нефть, и лес таежный. У нас – обычные слова, чтобы построить рай дотошный. И мы построили его под стать трехмерному по силе вот здесь совсем недалеко из лучших слов в любимом стиле. Быть может, утренний сарай наш легкий рай напоминает, а не возвышенный сераль, — зато в нем бабочки летают.

«На старой ферме вёдра молока…»

На старой ферме вёдра молока, мычит корова, всё зовет теленка, и журавлей протяжная строка, а напрокат – казенная лодчонка. На глинистом размытом берегу склонилась ива прямо над волнами, и целый век я в сердце берегу, вожу вас за собой в оконной раме. Припоминаю скошенный навес и молдаванок очередь у кассы, и весь земной надрыв в глазах небес, какой ты был, такой ты и остался.

Чехов

И не то чтоб его попросили, так с каких виноватых седин едет первый писатель России из Московии на Сахалин? Три недели на Волге и Каме в грязно-бурую воду глядел, разговаривал там с мужиками и о цензе серьезно радел. Там такой был народ твердолобый, не народ – человеческий сброд, весь закованный в лед и сугробы, за сырую понюшку убьет. Так зачем не в веселой Европе, а в тифозном бараке страны чистым золотом пишутся строки, странным отсветом озарены? А в Москве семь суббот на неделе, у Станкевича новый роман. Что поделаешь тут в самом деле? Доктор, доктор, печаль да туман. От всего, что в отчизне в ущербе, запахнуться в шинель и молчать и, шампанского выпив, «Ich Sterbe» — да и то по-немецки сказать.

«Нам надо пережить самих себя…»

Нам надо пережить самих себя, свое унынье и безделье, начнется дождь и кончится, скользя с небес на землю. Ты подойдешь к дрожащему окну и сон засветишь, и жизнь свою возьмешь в ладонь одну, и обессмертишь. Спасешь от смерти тяжкий мир отцов, пропахший потом, и матери в твоем лице лицо в сорок четвертом. Так страшное через тебя пройдет насквозь, навылет. И врач в спецлаге к деду подойдет и пулю вынет.