Город неба
вернуться

Капович Катя
Шрифт:

Полет

Все станции назад сосчитаны в уме, все белые слоны и кольца на березах. Вдоль теплотрассных труб, проложенных в земле, навытяжку встает знакомый перекресток. Здесь был когда-то лес, теперь здесь перевес асфальтного шоссе с домами из бетона, что поездом стоят без перемены мест, занявши круговую оборону. Здесь жили-были мы, великие числом, здесь можно отыскать бетонную траншею, где школьниками мы снесли металлолом, где смастерил сосед нам из бумаги змея. Бумажный змей летел в седые небеса над грязным пустырем и лысым косогором, над магазином «Мясо, колбаса», над детскою площадкой с мухомором. Когда я возвращусь, профессор всех наук, пересеку пустырь, пройдусь до старой школы — плевать, что тридцать лет все было недосуг приехать в городок бездумный и веселый. Все так же хорошо летит воздушный змей с фанерным костяком и длинною веревкой в седые небеса – все выше и смелей, что достигается бессменной тренировкой. И явное опять покрыто тайной тьмы, и средь небесной ямы дух перехватило. И воскресаем мы, ребята с магалы, и смешанный тот лес встает, как из могилы. И смешанный тот лес – живая пантомима — навстречу машет нам обрывками листвы.

«Душа моя, пойдем со мной…»

Памяти В.Ковенацкого

Душа моя, пойдем со мной туда, где воздух заплеснелый так упоителен весной в апреле за метелью белой. Когда мы жили на земле в краю воскресных огородов, бродили там навеселе среди таких же сумасбродов. Зима была нам недлинна, снег отходил уже в апреле, и коротка была весна, пора туманного похмалья. Навоз и сено в три скирды там у рачитого соседа, попьешь колодезной воды, гуляй, каникульное лето. Однажды забрела я в дом, в котором жил забавный житель на пару со своим котом. Опишем странную обитель: стол, стул, кровать возле окна с горбатым согнутым торшером, горящим среди бела дня спиной к затянутым портьерам. Из серых досок книжный шкаф в углу казался грубоватым. Хозяин подал чай из трав, обвел всю обстановку взглядом: «Второго стула в доме нет!» — сказал и сел на край кровати, достал коробку сигарет, мурчащего кота погладил. Мы пили с ним из кружек чай с какой-то лабудою дикой, и тут как будто невзначай он с полки снял смешную книгу. Машинописные листы в зеленом твердом переплете. Он посмотрел из темноты: «Ну вот, – сказал, – потом прочтете.» Мы говорили о делах и о природе говорили, о летнем поле в ковылях, его животворящей силе. Обычный легкий разговор летал в той комнате приятно. Я вышла в сумерках во двор, брела дорогою обратно. Та книжица на сто страниц стихов – как это оказалось — поведала про много лиц и в тот же вечер прочиталась. Стихов в ней нету проходных, в ней отразилась вся эпоха в веселых строчках озорных, скупых от выдоха до вдоха. Средь современников чужак, вот так и должен жить писатель, бродить в некошеных полях, веселый травник, собиратель людей, пейзажей, света, тьмы, росы на башмаках и пыли — всего, чем жили в мире мы, когда на этом свете жили.

«Человек в процессе переучки…»

Человек в процессе переучки смотрит телевизор черно-белый, он уверен, как собака в случке, в счастье без конца и без предела. У него работа и зарплата, отпуск в виде южного курорта, в белом телевизоре – эстрада, в черном телевизоре – погода. Он не рвет, не мечет свиньям бисер, женщина сошьет ему одежду с помощью машинки типа «Зингер», пиджака с халатом вперемежку. Жертву домостроя и горячек, он ее сажает на колени, он ее не бросит, пусть не плачет о российских женщин положенье.

«Я из таких-сяких окраин…»

Я из таких-сяких окраин, где каждый сам в себя запаян от молодых своих волос, от духа луковых хинкали, от навороченной морали — всей этой жизни под откос. Там человек выходит утром с таким спросонья взглядом мутным, как будто вышел в неглиже. Он блудным сыном век скитался, он чем-то у чужих питался, ловил мотор на вираже. Куда идет он в снежных мошках по холодку на тонких ножках, когда зима, как молоко. Куда идет с утра мужчина? Не спрашивай его причины, так просто пожалей его.

«Припомню длинный день в разгаре лета…»

Припомню длинный день в разгаре лета, в центральный гастроном прошли печатно два юные, бессмертные поэта, а после долго топали обратно. Вдоль кладбища прошли, военкомата, прошли районом Розовой долины, они несли бутылки, как гранаты — устроим нашей юности смотрины. Там жили бедно, весело и славно, бюст Ленина торчал в саду, как кукиш, и, наливая на скамье в стаканы, ему мы говорили: «Третьим будешь?»

«Подобрать бы мне несколько слов…»

Подобрать бы мне несколько слов к музыкальной строке воробьев, чтобы вышли веселые строки. Нагудеть бы под нос на ходу, пусть на радость они – не беду — напеваются мной по дороге. Я пойду и спою те слова, я сирени нарву возле рва, я приду к тебе в красном берете, от улыбки моей вспыхнешь, друг, на, возьми эту ветку из рук, посмотри, что за прелесть соцветья! Посмотри, я сложила строку про веселую жизнь на веку, где я слушала хор этот птичий, приходила в весеннем пальто, говорила извечно не то — уж таков у поэтов обычай.

«Мы встречались, целовались…»

Мы встречались, целовались и с работы шли домой, и ни разу не признались той холодною зимой. Отвлечение стихами и циклонами зимы, и решили стать друзьями, и друзьями стали мы. И когда друзьями стали, так и ходим в поздний час, словно что-то потеряли, затоптали что-то в грязь.

1969 год

Летом я влезла на крышу бани и попросила, чтоб все воскресли. Видела сверху, как шли цыгане, гнули гармошку и пели песни. Слазь, говорили, батян отлупит. Смолкли и мимо прошли по свету. Мама другую собаку купит, по водостоку на землю съеду.

«Помнишь: каменный дом на горе…»

Помнишь: каменный дом на горе, «проходи» – у жасмина пароль, просыхает белье во дворе на веревках, протянутых вдоль. Просыхает сосед после дней беспробудного пьянства давно, как трава после долгих дождей. Вот такое мне крутят кино. Хулигана везет воронок, отплывает железный трамвай, шепчет грязный ручей-ручеек: никогда это не забывай.