Город неба
вернуться

Капович Катя
Шрифт:

«Простые слова принимай на хранение…»

Простые слова принимай на хранение, бумаги и авторские права, неоновых ярких витрин отражение, пробитую ленту машинки «Москва». От южных, шатающихся палисадников — до самого Черного моря потом, от наших курятников и виноградников — разлет тополиного пуха с пером. Столицу со всей бесконечной окраиной прими и подшей к деловому досье, сыграв на кирпичной и на белокаменной, на ржавой железной котельной трубе.

«Как жизнь проходит мимо-то…»

Как жизнь проходит мимо-то Азорских островов, зато посуда вымыта в один из вечеров. И рядом честно-честно стоят перед окном нож для морковной резки, стаканы кверху дном. На маленькой сушилке всё это много лет, и белые снежинки слетаются на свет

«Я презираю важные мундиры…»

Я презираю важные мундиры, речуги, флаги на краю могилы, светло припоминаю в этот час, как лучший друг, ничем не знаменитый, Андрей Краснов смешал бадью карбида и, спичку поднеся, сказал «атас». Он в школе мне носил портфель в четвертом, он белокурым был и страшно гордым, он до небес устроил фейерверк, сжег пальцы, брови, но, когда горело, он прикрывал меня предельно смело, как прикрывать он будет целый век. В наш век взрывоопасный кто поверит: еще цветы цветут и солнце светит — он спину мне прикроет без проблем, он сгинет навсегда в Афганистане, душа взлетит в большом аэроплане и с высоты покажет палец всем.

Памяти Н. Гумилева

Когда за две недели до расстрела он в чайнике заваривал заварку, вдруг бабочка огонь перелетела: две белые, высокие махалки. Она порхала там неосторожно и в воздухе мелькала под плафоном, она вовсю кружила по окружной в предутреннем пространстве искривленном. Потом она присела и застыла, два крылышка сложила и устала, и тихою была, как гроб-могила, но в этом мире надпись написала. В холодном синем воздухе коморки, прекрасная, как Мёбиуса лента, что солнце поднимается с Востока, что счастье абсолютно, перманентно.

«На скамейку прилечь, завернуться в тужурку…»

На скамейку прилечь, завернуться в тужурку, доведут тебя рельсы до Санкт-Петербурга. Там прохожие чтокают, узнавая по реплике, кто чужой, а кто свой. Там бордюры – поребрики. Там на набережной битюги ходят с лычками, над Невой долгий воздух усеян кавычками, а пойдешь – и прямеет дорога до Выборга, ледяные глаза по-над Ладогой выплакав.

«Как Джойс, что на рассвете века…»

Как Джойс, что на рассвете века придумал Дублин крыш, дворов, так я, дитя и неумеха, придумала свой Кишинев. И виноград пополз по стенам, как сумасшедший альпинист, и грянул горбачевский Пленум, и перемены начались. Мир хижинам и низким хатам после годов холодной тьмы, и в мае, в восемьдесят пятом, отец выходит из тюрьмы. На нем костюм того фасона, в котором был он до всего: до криков вохровцев, до зоны. Я не придумала его.

«Пили кока-колу, лимонад…»

Пили кока-колу, лимонад, на пустой катались карусели. Я уже не помню и сама, что там было впрямь на самом деле. Было лето иль стоял октябрь, а зимой там наряжали елку, покупали новый календарь или собирались только? Если б я по-новому жила, я бы лучше все запоминала, я бы закусила удила, я поверила бы, атеист усталый, в то, что есть какой-то приговор, пусть холодный, страшненький, но правый, а не просто неба разговор с черною канавой.

«Я ехала в печальный дом…»

Я ехала в печальный дом, чтоб друга навестить, я думала о том, о сем, тянулась мыслей нить. Как просто взял он на себя и тихо нес в миру простое звание шута, подобно королю. Когда прямой надменный друг выходит в коридор, он посылает меня вслух, и так нормален взор. С такою каплей доброты глядите в нашу явь, вы, века взрослые шуты на детский мир забав.