Город неба
вернуться

Капович Катя
Шрифт:

Субботник

Где малиновка спела, что вишня поспела, муравьиною кучей кипела работа, только очень одно самовольное тело не хотело работать до черного пота. Телу нравилась теплая с пылью землица, ему нравилось пялиться в пыльное лето и от общего счастья в тени уклониться с сигаретой и толстою книжкою Фета. Оно делало ручкой трудящимся людям и ложилось под деревом с книжкой в охапку, и лежало в траве, и гудело, как лютик, подложивши под голову серую шапку. Там такая свобода помстилась в отрезке, прозвенела над телом свобода такая, что стояла работа уже не по-детски, первозванною вишнею губы кровавя.

«В осеннем сквере музыканты…»

В осеннем сквере музыканты пьют водку после похорон, молчат полдневные куранты, в траве лежит аккордеон. Вот так бы умереть, чтоб кто-то забацал музыку родне, а после из кармана штопор достал и выпил в тишине. Глядишь, и небо просветлело над колокольней городской, и можно снова по одной из чашечки бумажной, белой.

«Говорил мне один в пиджаке цвета пыли…»

Говорил мне один в пиджаке цвета пыли, назидательно щурясь в худое досье под мигающей лампочкой в Нижнем Тагиле: «Почему же ты, сволочь, не хочешь, как все?» Потому, отвечала с тоскою во взгляде, что не нравится мне этой лампочки блеск, эти тени, которые стелятся сзади, эти стены казенные с краской, но без. Завтра выведут в снегом засыпанный дворик, доведут до вокзала, посадят в вагон, и рукой мне махнет отставной подполковник, оставаясь в краю мотыльковых погон. Буду ехать вдоль родины в общем вагоне, засыпать головой на трескучем окне, просыпаться в ночи головою в ладони, и приснится печальная родина мне.

Тагильская элегия

Вы видали, как пьют огуречный лосьон на огромном морозе в единый присест? Сорок девять копеек зеленый флакон, алкоголь уже есть и закусочка есть. И когда выпивает его натощак на холодном ветру в темноте человек, он бутылку закручивает второпях и стыдливо глядит из-под сморщенных век. Человек молодой, но уже с сединой, что там твой оттопыривает карман? Можно память разбавить холодной водой, но нельзя разделить ее груз пополам. Огуречный лосьон темной ночью горит изумрудным огнем невозможных красот, посмотри, как загадочно в горло скользит огуречный лосьон, это – полный улет.

«Элементарно, дважды два, в соседнем доме окна желты…»

Элементарно, дважды два, в соседнем доме окна желты, и – в путь, цитируй до конца, библиотекарская дочь! Проплыл оранжевый трамвай с зеленою водой по борту, чей номер стерся навсегда, с трамваем вместе скрылся в ночь. В сознанье стерся вкус стекла и запах полуфабриката, над левой бровью белый шрам от шайбы, сорванной с резьбы, другой трамвай пришел с утра, но и его свезла цитата, прошел химический снежок, элементарный ферум-три. И ты идешь на выдох-вдох с такой толпой до поворота, в такой подземный переход, где сроду заняты места. Элементарно, дважды два, а, если что дойдет сквозь годы, то ведь пожнется и оно серпом и молотом труда. И между ними – жизнь твоя, как перетертая землица, но перед тем, как в переплав попасть на полный оборот, поёт железная труба, чтоб мне на месте провалиться. Поет, ржавея на ветру. Ей вреден чистый кислород.

Город неба

Объявили большой снегопад и на малый его заменили, а на деле просыпался град в тихом городе Нижнем Тагиле. Было в городе мало свобод, много пьяных, прекрасных поэтов, прожила я там жизнь наперед средь природы простых элементов. Был тот город ужасно мне мил, справа – фабрики, кладбище – слева, люди мельком: из мира – в тот мир, горожане из города неба. И, когда я в конце умерла, то я видела в раме фабричной, как слетела искра со сверла, и подумала: вот и отлично.

«Контрастные души, инъекции чистого холода…»

Контрастные души, инъекции чистого холода — ничто нам с тобою не может на свете помочь, с деревьев летит паутинное бледное золото, в одном направлении с ним удаляешься прочь, прохожий, прохожий… Тебя за рукав я не дергаю, а мысленно так окликаю, как всякий поэт, сжигаемый мрачной догадкой и робкой тревогою о том, что проходит, а ты ему смотришь вослед. Скажи мне, прохожий, зачем только странным спасением, когда у дороги в глазах мир летит кувырком, мне слышится звук – меж отчаяньем и утешением, как в Чеховских лучших рассказах. О чем он, о чем?

«Возвращайся, возвращайся, возвращайся…»

Возвращайся, возвращайся, возвращайся твердой памятью и жалостью назад на места пустого облачного счастья в проносящийся нарядный листопад. Возвращайся к телефонным желтым будкам, с беспорядочной любовью на земле прошепчи там имя длинное по буквам, нацарапанное двушкой на стекле. Там окно зажжется в утренней квартире в винограднике второго этажа. Возвращайся на места, где мы любили больше, чем любили нас, моя душа. Возвращайся в опустевшие аллеи посмотреть, как проплывают облака, потому что утро вечера мудрее и великое видней издалека.