Город неба
вернуться

Капович Катя
Шрифт:

«Благословившее нас ни на что…»

Благословившее нас ни на что время с лицом человека в метро, чей силуэт реалистом – и то выставлен был бы за двери искусства — это вот время и есть адресат, внутренний карцер с названием «ад» — дом его, двери в котором скрипят, под потолком не светится люстра. Белая косточка, демон тоски, пишет тебе та, которой с доски вместе стирал ты простые ростки чисел и с древа познанья в субботник груши сшибал – да теперь там пустырь, мир изменился как вдоль, так и вширь, песню не свищет дежурный снегирь и уклоняется, как второгодник. Так подведем вековую черту: помнишь окраину в желтом цвету? Жили, росли, в неказистом пруду так по-собачьи и плыли полвека. И ничего не связует нас с ним, это не мы в шляпах легких, как дым, в длинных пальто, из широких штанин чек достаем дубликатом успеха. Вновь побредут по тропинке сырой сквозь тополей бесконечный конвой девочки – карие платья с тесьмой, мальчики, как голубые трамваи. На карнавале кружи их, наш век, пусть разольется серебряный смех, пусть не волнуется мама родная. Ибо кто знает, что будет потом. Свадьбы, постели, забвенье, дурдом, будто грядущее прет напролом и проступает сквозь детские лица. Боже, хранящий детей и зверей, дай им дойти в этот раз до дверей, не оступившись в одной из аллей, где этот ветер из листьев кружится.

Генералы песчаных карьеров

В тот день с развалин Херсонеса все тропы к пристани вели, и малолетка, поэтесса, я тоже в море корабли считала на краю земли, и волны, салютуя, шли из Севастополя в Одессу, как гладиаторы в пыли. Географический кружок отпраздновал конец сезона. Тебя я вижу, мой дружок, в трусах входящим в море оно; ты удочку отводишь вбок, и, словно ветряной пропеллер, на солнце крутится «бычок». Ах, солнца красный поплавок, ах, счастья сирого глоток — такие вы на самом деле! В начальных числах сентября чернильной радугой заря на побережье красит воду. В час, как поднимут якоря, и отодвинется земля, мы поплывем по небосводу. И за кормою корабля три чайки бросятся из стаи, за волнорез нас провожая из детства в дальние края. Вода вокруг была кругла, и ржавый якорь в ржавой дверце густая тина облекла, как будто капилляры – сердце. Вокруг щемящесть бытия, и никуда уже не деться что мы на свете лишь друзья. Сейчас он скинет полотенце с глаз. И его увижу я. Мы с ним дружили тыщу лет. Прикинь, в смешных веснушках кожа, плюс глаз томящий полусвет, скорей на полутьму похожий — вот перечень его примет. Он вам знаком? И да, и нет. Мне тоже. Но любим до дрожи. Как описать любви лицо? На свете много есть полезной и важной дребедени, но я помню ночь в каюте тесной, как мы целуемся тайком меж двух темнот – морскою бездной и звездной бездною небесной под храп товарищей кругом. Нам стукнуло пятнадцать: страх и страсть играли с нами в жмурки, в запекшихся сухих губах держали мы свои окурки, и, чтоб не запоздрил кто, налили в банку из-под сока, пусть даже и не Veuve Clicquot, — а спирт, смешав с водой немного. Корабль качало тяжело. Поныне с ясностью тлетворной я помню, как меня рвало потом во тьме ночной уборной. Конец каникул. Глупый рок, напрасно руки потирая, вещает грустный эпилог, его не будет, обещаю. А будет счастье без конца, навеки без конца и края, когда лиманская коса найдет на каменные сваи, на якорь встанет наш корабль учитель прокричит над ухом. В иллюминатере – причал и голова немного кругом. Как нежен след от пятерни на заспанной щеке. Вот здесь-то на льду казенной простыни, песочного касаясь теста твоей веснушчатой спины, дай объяснюсь в любви. Все честно. Да, существует вечный свет. Да, существует в этом мире любовь – в пятнадцать юных лет, и в поздних пятьдесят четыре. И потому-то смерти нет. Нет смерти там, где ты влюблен и дух, какой бы ни был между — спиртной или небесный он — на койке сторожит одежду, и движет солнце в круге дня, и движет к суше волны с треском, и на песке открытым текстом выводит наши имена.

«На домоводстве шили мы трусы…»

На домоводстве шили мы трусы, – когда училка выгнала из класса – меня за дверь, где он уже сидел – на грязном подоконнике и косо- на улицу смотрел. «Тебя за что?»- «Да ни за что. Я ей иголку в жопу- воткнула». И поехало, пошло.- «Немного грубо, но смешно». На том бы- закончить повесть краткую мою,- когда бы жизнь закончилась на этом.- В ней было много лишнего. Смотрю,- как снег своим бумажным сантиметром- пытается измерить по длине- зазор меж небом и крестом гранитным.- Сними очки и повернись ко мне- в прошедшем времени, в порядке алфавитном.

«Помню первую встречу, глаза голубые…»

Помню первую встречу, глаза голубые, подготовку и «госы» последней весны, память тащит с собой все ужимки смешные между вздохом «спаси» и мольбой «сохрани». Как на пол утекало одно одеяло, как закат догорал и как с яблонь мело, как в кино «Не вечернюю» пели ромалы, от такой красоты становилось светло. Все гаданья кофейные сгущены в чашке, все слова зарифмованы с рифмою «пусть», карты падают кверху последней рубашкой — в рай сравненьями светлый выкладывай путь. Помню лед коридорный, больничную тогу, там по кругу, по кругу, по кругу идет эстафетная палочка стафилококка, а как выйдешь – свободою горло дерет. Век глядела бы в старый колодец дворовый, где точильщик приходит утрами будить, и такою сермяжною правдой суровой пробирает от крика: «Ножи поточить!»

«По осени буду вдоль парка шагать…»

По осени буду вдоль парка шагать, где голуби, листья, камены, а, если устану, я буду глотать пивную холодную пену. А если умру, то я буду в гробу лежать одиноко и честно, и лобное место в холодном саду займет тогда идол железный. И пусть он взметнет к золотым облакам трубу в той последней аллее, где я подносила бутылку к губам, сказать ничего не умея.

«Предместье. Коррозией осень…»

Предместье. Коррозией осень накрыла строительный груз, всю технику поезд увозит в какую-то ржавую глушь. Строительный кран зависает один среди грязных канав и долго по стройке гуляет задумчивый, словно жираф. Как раньше на этом участке кипела рабочая жизнь, склонялись над сверлами каски, цветные салюты рвались. И только немая скотина глядела с печалью в очах на новую эту домину в строительных гордых лесах.

«Среднеазиатской темной ночью…»

Среднеазиатской темной ночью по пути на озеро Балхаш посмотри на звездные отточья и запомни сказочный пейзаж. Там, покуда чайник закипает на чугунной газовой плите, пусть лукавый диктор загибает об ударном в общем-то труде. Про гектары хлопка в Казахстане — там и не валялся конь гнедой, юные валялись дарованья на кровати рядышком одной. Вы их накормите и оденьте в казахстанский хлопок, в белый лен, разбудите в городе Чимкенте под распевы уличных ворон. Как же хорошо, глаза продравши, помолчать на фоне трескотни о великом в общем-то пейзаже хлещущей по полю бороны.

«В любви ему тревожно объяснилась…»

В любви ему тревожно объяснилась и лбом уткнулась в острое плечо, но только одинокую унылость почувствовала сердцем горячо. Я вышла в вечер с длинными огнями от мокрых фонарей в конце дождя и поняла, все кончено меж нами, вдоль опустевшей улицы бредя. Сырую тряпку отжимали тучи, сверчок звенел на сломанном шестке, и каждый звук мучительно трескуче такою болью отдавал в виске.