Все упование мое на Тя возлагаю, Мати Божия, сохрани чадо мое под кровом Твоим.

И он, радостный, шагнул раз, шагнул другой навстречу, и легко пошел-побежал к Предвечному свету…

…Его захватят уже мертвым. При обыске обнаружат на груди монашеский крест-параманд, а на спине, между лопатками, ладанку-мощевик с вшитыми мощами валаамского святого. Долго будут совещаться, спорить: кто же этот человек? Видно, большой начальник, решат, коль так долго не уходили, не бросали его товарищи! Кричали с горы, стреляли, подбадривали… И крест — вишь, странный какой, большой и невиданный.

После чего его разрубят на четыре части — крестообразно — и предложат по рации «диким гусям» менять каждую часть на одного пленного мусульманина. И смущенные своим малодушием, а попросту — предательством, одноотрядники примут эти неравные условия безропотно, и за каждую эту ужасную долю станут жизнь даровать врагу. И будет им при этом очень стыдно и прискорбно.

Так молите же Бога о нем — и вы, друзья-одноотрядники, сербы и земляки-русские, и ты, святый Романе-сладкопевче, и ты, княже-страстотерпче Борис, убиенный братом своим родным, и ты, святый отце Антипо Валаамский, усердные помощники и молитвенники о душе погубленной. Ибо Романом звали героя в миру, когда дерзал он быть живописцем; Борисом пострижен во иночество; и носил с собой частицу мощей святого Антипы Валаамского, которые развеялись по земле по сербской.

И помолитесь также за воина Вениамина.

А случилось это в аккурат на Покров Божьей Матери, который в Сербии, да и в России, был в тот год очень сухим и теплым. В тот самый день, когда умершие, а особенно погибшие «за други своя» идут под сенью Нетленного Покрова, как говорят, прямиком в рай.

Аминь.

Все, что вы сейчас прочтёте — чистая правда. Вымысла, может, всего процента полтора, не более.

Сколько этого ни ждал частный детектив Виктор Петрович Кусов, особенно в последнее время, после того, как «органы» под благовидным предлогом отобрали у него десятизарядный ПМ, все равно появился убийца неожиданно и в неожиданном, неудобном месте — на даче, появился в тот момент, когда Виктор Петрович, закончив работу, усадил в свой «мицубиси-спейс-вагон» жену, дочь и двух нанятых плотников и уже хотел было запускать двигатель, но неосознанно тянул время: в кустах смородины, в саду у соседа, заливался соловей, до того мощной, до того страстной была его песнь, будто за минуту до смерти, что бывший подполковник милиции, бывший начальник шестого, «бандитского» отдела РУБОПа заслушался, как какой-нибудь студент-орнитолог, и хотел дождаться конца песни и потому находил себе всякие мелкие причины, чтоб потянуть время с запуском мотора, — тут он и появился, тот, в черной, спецназовской маске, с прорезями для глаз, лихо вырулив из-за ближайшей лесопосадки и развернувшись в семи-восьми метрах перед носом кусовского «мицубиси», распахнув дверь своей машины, парень дернул с сиденья автомат АКС-74У с укороченным стволом, прозванный в народе «сучкой», и прямо с пуза, как в голливудских фильмах, повел блестящим раструбом дула в сторону Кусова — тот, не сводя взгляда с киллера, крикнул сидящим в машине «ложись!» и в тот же момент перехватил взгляд убийцы, который был излишне самонадеянно-циничный, чуть ли не заносчиво-мальчишеский, это не был холодный, расчетливый взгляд профессионала, это скорее был взгляд самонадеянного дилетанта, нахватавшегося вершков, который и сам-то, похоже, не понимал, во что сдуру ввязался, кто он реально и с кем взялся тягаться, в какую смертельную игру вздумал играть, притом с самим Кусовым, грозой криминала, и когда взгляды их пересеклись, жертвы и убийцы, что-то дрогнуло во взгляде киллера, и вместе с этим дрогнули и его руки, и дрогнуло блестящее дуло-раструб автомата, и потому первая очередь пошла ниже, чем предполагалось — тра-та-та-та-та — и пули легли по капоту и радиатору кусовского «мицубиси», который совсем по-человечьи охнул от этого и немного как бы осел; странно, помимо воли, отметил профессионально Виктор Петрович, детектив до мозга костей, как говорится, по жизни, приучивший себя замечать такие ничтожные детали и нюансы, на которые простые смертные не обращают внимания, странно, но соловей будто бы и не слышал этих близких трескучих выстрелов, он продолжал шпарить с прежней силой: тляу-тляу-тляу! тррр! тррр! тррр! — киллер же после такой вопиюще-непрофессиональной очереди словно бы протрезвел и даже как будто слегка засмущался, он вскинул автомат к плечу, и Кусов видел теперь его взгляд, черный, горящий, через прорезь прицела, и теперь пуля должна была лететь точно в его голову, прямехонько в глаз, в зрачок, и в то самое мгновение, когда спусковой крючок был уже тронут и почти нажат, Кусов в это мгновение резко убрал голову — одну голову — влево и в следующее мгновение почувствовал, как подзаголовник справа словно бы пропороли горячей спицей; взгляд убийцы по ту сторону прицела как будто бы сказал, несколько даже виновато: ничего, сейчас исправимся, — и стрелок сделал поправку на это уклонение, но в тот же миг Кусов ушел вправо и почувствовал, как теперь уже слева от головы подзаголовник проколола горячая игла, отметив про себя: седьмая пуля, еще двадцать три осталось в магазине и одновременно странным образом слыша раскаты, мощные хлыстовые стукотни и изощренные оттолчки соловья, который как ни в чем не бывало «кричал», как принято выражаться среди «птичников», в соседских кустах смородины: тю-лит, тю-лит, тю-лит! клю-клю-клю-клю! — и Кусов даже вспомнил, как бы само собой вошло в голову, что эти рулады у соловьятников называются «дудками», и ему совершенно не верилось, что, может, это его последние мысли, последние секунды, мгновения жизни, не верилось, вообще не укладывалось в сознании, что его могут убить, прямо сейчас, сей миг, как не верилось в это во время первого покушения, когда в него бросили гранату из-за гаражей, и она, закатившись под лавку, разворотила, расщепила ее, а Виктора Петровича, который в момент взрыва закрылся пакетом с замороженным мясом, лишь посекла вскользь мелкими осколками, он тогда кинулся преследовать киллера, и стрелял в него из пистолета, который недавно у него отобрали, не верил и во второй раз, когда вторая граната разорвалась над головой, застряв-запутавшись в ветвях тополя, и тогда он тоже преследовал бомбометателя и тоже стрелял, не верилось, когда под машиной обнаружил фугас в виде двух толовых шашек, прикрепленных к днищу — не верил и сейчас, потому что невозможно было поверить в собственную смерть, когда весь мир, все живое пространство полнила мажорная, жизнеутверждающая, прямо-таки божественная песня, а киллер между тем приопустил автомат и рубанул длинной очередью прямо в грудь Кусову — и первую пулю он прозевал, хотя и видел, как приближалась она, похожая на крылышкующего шмеля, пуля летела ему прямо в грудь, и он попытался уйти, уклониться, но за первой пулей следовала вторая, а за второй третья — первая пришпилила к сидению куртку, вторая обожгла бок, и Виктор Петрович почувствовал, как раздирала она его мышцы, он услышал звук, будто с треском рвали холст, третья попала в правую руку и после сухого щелчка, как по ошкуренной и высушенной на солнце палке, срикошетила в крышу, две последующих тоже закрутились пропеллерами перед самым носом, попав в руль и в зеркало заднего вида; Кусов был все еще жив, ибо явственно слышал, как рассыпался в кустах соловей — ирь-ирь-ирь-ирь! го-го-го-го-го! — это называется «гусачок», помимо воли, непонятно к чему, припомнил Виктор Петрович, еще вспомнил где-то прочитанное, что соловьиная песня есть воплощение Святого Духа, который, значит, все еще оберегал его — для чего? — киллер в растерянности открыл левый, зажмуренный глаз, не веря в то, что после такой, в упор, совершенно убойной очереди можно все еще оставаться в живых, но факт был налицо и потому в побелевших глазах его плескался откровенный страх; в следующие мгновения он выпустил еще одну длиннющую очередь — в этот раз разброс пуль был еще большим: одна попала в наружное зеркало, другая в привод левого «дворника», две в приборную панель, — потому что ствол у стрелка в руках уже стал плясать, но все-таки одна из пуль, пятая, опять угодила Виктору Петровичу в правое запястье, точнее, он опять закрылся рукою, и снова пуля, щелкнув по лучевой кости, ушла в обшивку, а Кусов, отметив про себя восемнадцатый выстрел, значит, осталось двенадцать патронов, опять услышал соловья: лип-лип-лип-лип! — заливался «славный птах», выдавая безукоризненную «липушку», а киллер стоял, с широко раскрытыми, распахнутыми в ужасе глазами, в которых читалось ошеломленное: не может быть! не может такого быть! — и опять он полоснул без прицеливания, и опять Виктору Петровичу пришлось изловчаться, изворачиваться, но все-таки одна из пуль опять попала в руку, точнее, он опять словил пулю кистью, закрыв жену, как зонтиком, раскрытой ладонью, не было другого выбора, потому что пуля шла прямехонько в голову жены, а после его ладони она срикошетила в потолок, да, все-таки автомат калибра 5,45 в этом плане ненадежная машина, успел подумать Кусов, человек может забежать в кустарник или за забор, и станет неуязвим для стрелка, пули начнут сбиваться с курса от малейших препятствий, крутилось в голове у Кусова, пока киллер вытирал обескуражено пот с бровей и поднимал виновато глаза, которые сделались у него совершенно круглые, белые, безумные, видно, он испытывал настоящий ужас, как при встрече с привидением или призраком; в отчаянии он полоснул короткой очередью еще раз в сторону Кусова, бросил автомат с недорастрелянным, кажется, магазином в машину, прыгнул на сиденье и дал газу, все его последние пули пошли «за молоком», кроме самой последней, которая достала-таки Виктора Петровича, рано, видать, стал торжествовать он спасение, от последней-то как раз и не уберегся, она вошла ему повыше правого соска, он видел, как вспухла куртка в месте попадания пули, и его при этом очень сильно, будто мешком, толкнуло в грудь и перехватило дыхание, но это было всего лишь мгновение-секунду, в следующий миг он услышал явственно и очень четко: чричи-чу, чричи-чу, чричи-чу! клы-клы-клы-клы! — то «клыкал» соловей, пел, заливался, не переставая, не прекращая вить бесконечную веревку жизни…

А происходило все это в течение шести или семи секунд. Может, восьми.

На месте происшествия насчитают потом двадцать семь стрелянных гильз.

Сидевшие с Виктором Петровичем в машине не пострадают, не будут даже оцарапаны. Ни один.

В Кусова попадут пять пуль из двадцати семи выпущенных. И ни одна из пуль не станет смертельной.

Незадачливого же киллера через две недели ликвидируют свои же — прямо у него на квартире, включив магнитофон с записями «звуков леса».

А в чем же тогда полтора процента вымысла? — спросит дотошный читатель.

А в том, что происходило все это в октябре, когда соловьи вообще-то у нас не поют.

Но ведь что-то же пело, пело-заливалось у соседа в кустах смородины! Не херувимы же…

Иначе сколько б у Виктора Петровича было шансов на выживание?!

По белому, по девственно-чистому снегу, что бывает только в глухой тайге, вот уже семьдесят часов брел небритый, немолодой человек в телогрейке с белым номером на груди. Человек под номером, или просто «зека».

В заплечном сидоре оставалось двадцать три сухаря, две луковицы, головка чеснока и граммов сто соли. Ему нужно было идти еще три дня, чтобы выйти через распадки и увалы к дальнему разъезду «Пионер», где поезда давно уже не останавливаются, они лишь сбавляют скорость, проходя медленно, чтобы служитель-стрелочник смог зафиксировать, а потом дать отмашку машинисту, что на хвостовом вагоне висит круглый красный значок, — на сибирских дорогах бывают такие просадки пути, особенно зимой, что не раз вагоны отцеплялись и укатывались под откос целыми секциями. На том разъезде беглец рассчитывал подсесть на товарняк, а дальше…

Он верил в свою счастливую звезду. Верил, что повезет и в этот раз — в скольких переплетах побывал и всегда Боженька его хранил, — он верил, что у него будет возможность попрощаться с умирающей матерью.

Соседка матери на днях прислала письмо, в котором писала, что мать, дескать, захворала, совсем плоха, лежит пластом, ни ест ни пьет, уже и говорить перестала, и что она уже приготовила ей смертное белье, и что вскорости, похоже, следует ждать конца.

Его после этого будто дубиной ударило по голове, весь день проходил сам не свой. Он-то от мамки посылку ждал, а тут вон что…

Он будто забыл, что до «звонка», до нормальной «откидки» осталось год и сто семнадцать дней, он уже не отдавал себе отчета в том, что делает.

Достал ночью мешочек с сухарями, которые собирал на всякий пожарный случай, попросил у одного ухаря клевую заточку, не заточка — свинорез! — отдал мазиле Сезанну готовый медальон из мельхиора, над чеканкой которого возился последние две недели, и под утро рванул от Хозяина когти.

Побег был дерзок до сумасшествия. Потому и удачен. Сказалась природная воровская кровь: из сорока восьми лет — два червонца за колючкой; папашка заправлял когда-то преступной группировкой под названием «Рыжий кот» (про то дело один щелкопер книжонку даже состряпал), и был зарезан еще при Берии, в забытой сейчас «сучьей войне». Но среди своих отцов авторитет его жив еще до сих пор…