Похоже, что Чубахина тоже не спала. Я попросил ее собрать все совки, швабры и веники. Сняв печать с большой комнаты, мне пришлось держать мини-речь:

— Товарищи и господа, прошу выполнить следующую работу: собрать землю, всю, до песчинки, и равномерно распределить по цветочным горшкам. Кира Ивановна, потом вы, насколько вспомните, каждое растение опустите в свой горшок.

Задал работенки. Две соседки-понятые, хозяйка, участковый мели, скребли и сгребали. Пылища стояла, как после стада. Леденцов поглядывал на меня косо, поскольку я умолчал о своей идее. А что говорить, если сам не уверен?

— Все, — сообщила Кира Ивановна, устраивая последнее растение.

Печальная картина: поникшие цветы, словно только что вытащенные из петли.

Майор бросил недовольно:

— Ну и что?

— Боря, объем какой земли больше: плотной или взрыхленной?

— Разумеется, взрыхленной.

— Глянь на внутренние ободки от земли мокрой и уровня земли теперь. Ее ведь должно стать больше. А почти во всех горшках почвы убыло.

— Украли? — предположил участковый.

— Думаешь… — начал майор с сомнением.

— Да, Боря, из земли взяли то, ради чего убили старика.

— Версия, — невнятно обронил Леденцов.

— Разумеется, — подтвердил я и принялся за протокол.

Пригодится он или нет, я не знал, но все зафиксировал; количество цветочных горшков, их высоту, уровень земли в каждом, предыдущий уровень, название растений… И все время наблюдал за хозяйкой: мне казалось, что с того момента, как прозвучало мое предположение о причине оседания земли, в ее лице тоже что-то осело. Слегка одутловатое, оно строго вытянулось. Впрочем, ей только что звонили насчет похорон.

— Кира Ивановна, пройдемте на кухню.

Поговорить в тишине. Там и стол нашелся, где можно развернуть бланк протокола допроса. Сорок лет, не замужем, образование среднее, работает «за компьютером сижу»… Взгляд серых глаз безразличен ко мне, к моим вопросам и вообще ко всему: каким ему быть, если отец лежит в морге?

— Кира Ивановна, мы встретимся после похорон. Пока мне хотелось лишь уточнить два вопроса. Вы сказали, что у отца не было ни друзей, ни родственников… Но ведь так не бывает.

— Учтите его возраст: все умерли.

— Кто же мог войти в квартиру и разорить цветы? — Пока я избегал упоминать про укол.

— Честное слово, не имею даже намека.

Серые глаза требовали веры, и я им подчинился. По крайней мере, не было повода для недоверия.

— Кира Ивановна, таинственный пришелец в горшках что-то искал. Что?

— Не знаю.

Серые глаза притупились и уже веры не требовали. Я поставил вопрос иначе:

— Было у вашего отца то, что он мог спрятать в землю?

Серые глаза сдались — они увели взгляд в сторону. Я ждал. Взгляд вернулся. Чубахина вздохнула:

— Папа всю жизнь хранил две раковины «Слава морей». У коллекционеров мира их всего штук пятьдесят-шестьдесят.

— Очень редкие?

— Найдены на рифе у Филиппин, но рифа уже нет, исчез во время землетрясения.

— Неужели настолько дорогие? — Не мог я понять того, что ради двух раковин могли проникнуть в квартиру и убить человека.

— На аукционе одна «Слава морей» была продана за две с половиной тысячи долларов…

Тогда могли: убивали за сотню долларов, а тут выходило пять тысяч. Но Чубахина интонационной точки не поставила, как бы намереваясь разговор продолжить. Я ждал.

— Отец занимался и нумизматикой. В металлических коробочках хранил старинные деньги, немного…

— Что за деньги?

— Несколько золотых четвертных 1876 года, на зарубежных аукционах за них дают по семнадцать тысяч долларов. Были банкноты времен гражданской войны, которые печатали в Туркестане на шелке, сейчас стоят по полторы тысячи долларов. Что-то еще…

— Этих коробочек, конечно, нет?

— Вчера после вашего ухода квартиру обыскала…

— Кира Ивановна, попрошу вас постараться вспомнить все, что хранил отец, и записать. Мы еще с вами встретимся.

Я-то всю ночь просидел над книгами о растениях. Вудистское снадобье конкомбр-зомби… В квартире проросли черные бобы… Корень плакун-травы…

Тамара вышла из поликлиники утром после ночного дежурства.

Отпуска как не бывало. И первый день, вернее, ночь работы показалась бесконечной. Солнечное утро приятнее трамвайной тискотни, и она пошла до дому своим ходом.