«Эта черта, — Монтгомери указал на безобразный красно-синий рубец на безжизненном лице Райдера, — след от удара. Но не этот удар стал причиной смерти. Вот истинная причина».

Доктор приподнял голову трупа, и мы с Лестрей-дом увидели небольшую треугольную ямку в основании черепа.

«В ране следы извести и крупицы обожженной глины».

«Кирпичная кладка», — кивнул Лестрейд.

«Это вне компетенции врача. Вне компетенции», — прижал руки к груди доктор Монтгомери.

«Кирпичная кладка, — с глубокомысленным видом повторил инспектор. — А как мой первый вопрос, доктор?»

«Как скоро? Немедленно. Двух мнений быть не может».

Лестрейд повернулся ко мне:

«Что скажете, Уотсон?»

Я склонился над трупом. Ничто не давало мне повода усомниться в профессионализме доктора Монтгомери, но… Через несколько минут я убедился в непогрешимости его выводов, о чем и сообщил инспектору. По-детски широко распахнутые глаза доктора благодарно блеснули.

«Вы отлично потрудились», — констатировал Лестрейд.

Монтгомери буквально расцвел:

«Нечасто доводится слышать слова одобрения моей работе, нечасто».

«Дело-то нужное», — снисходительно заметил Лестрейд, направляясь к выходу.

«Не все это понимают. Не все понимают», — сокрушался доктор Монтгомери, провожая нас.

Инспектор шагнул в полумрак туннеля-провала. Я же взял доктора-юношу за локоть:

«Извините за дерзость, мой друг, но мне кажется, вам следует найти другое место приложения ваших сил и способностей. Все-таки препарировать трупы…».

«Я подумываю об этом, — смутился Монтгомери, отчего румянец на его щеках стал и вовсе пунцовым. — Один старый врач… это в Суррее… согласен продать свою практику. Деньги небольшие, но мне все равно не хватает. А тут я еще новые инструменты купил, золингеновская сталь. — Взгляд его стал тоскливым, как у побитой собаки. — Так что придется еще поработать… здесь. А ведь я так хочу лечить людей. Да, людей! Лечить!»

Я потрепал юношу по плечу. Если сначала я испытывал к доктору Монтгомери легкую неприязнь, то теперь мне стало жаль его. Бедный мальчик! Сколько еще предстоит ему натерпеться от нашей непростой жизни!

Размышляя об этом, я ступил под своды туннеля. В чьем больном сознании, скажите на милость, родилось это архитектурное уродство?

— Вы хотите, чтобы я выяснил имя архитектора? — спросил Холмс. — На то существуют специальные справочники. Но почему вы уверены, что архитектор страдал душевной болезнью? Весьма любопытное заключение! На чем оно основано?

— Это был риторический вопрос, — вздохнул я.

Холмс неисправим! А я-то, как я мог забыть, что его познания в архитектуре столь же скудны, как в области литературы или астрономии? А говорить с ним о гармонии форм, «золотом сечении», соразмерности пропорций — дело и вовсе зряшное.

— Так вы не ждете ответа? — удивился Холмс, и мне почудилось, что он меня поддевает. «Уж не показное ли это невежество?» — подумал я, но у моего друга был такой невинный вид, что я отбросил эту мысль.

— Не слишком ли подробно я рассказываю? — поинтересовался я, оставив вопрос Холмса, хотя он и не был риторическим, без ответа. — Если дважды побелить стену, она не станет белее. И к разгадке я не ближе, чем прежде.

— Всему свое время.

— Значит, пока я ничего не пропустил.

— Не пропустили. Вы скрупулезно придерживаетесь фактов, однако замечу, их новое изложение красочнее предыдущего.

— Но факты неизменны!

— Следуйте им и в дальнейшем, — улыбнулся Холмс».

* * *

За окном завизжали тормоза. XX век. Я поднял голову, но не поднялся с кресла. В настоящий момент события минувшего столетия занимали меня куда больше происшествий столетия нынешнего.

«Когда он того хотел, Холмс мог быть обаятельнейшим человеком. А улыбка у него просто замечательная — доверительная, располагающая.

Я повел свое повествование дальше.

— Лестрейд ждал меня в хэнсоме.

«Что теперь?» — спросил я.

«Сейчас мы отправимся в контору мистера Райдера. Я был там утром. У него очень милая и очень молоденькая секретарша. Бесконечно предана патрону, по-моему, была влюблена в него. Толком поговорить с ней мне не удалось: лишь только я сообщил о случившемся, она упала в обморок. Попусту сидеть рядом и дожидаться, когда она придет в себя, я не стал. Поехал к родственникам Райдера».

«Это от них вы узнали детали его биографии?»

«И о его характере тоже. Его мать — женщина старой закалки. Услышав о гибели сына, побледнела как полотно, но присутствия духа не потеряла. Младший брат — вот и все его близкие — тоже воспринял известие стоически. Хотя, конечно же, для них это был тяжелый удар. Они боготворили Генри. Он был для них не только горячо любимым сыном и братом (любовь, как известно, слепа), их восхищали его понимание долга, его принципы, его доброта к людям, даже отвергнутым обществом, падшим, униженным. Я не пробыл у них долго, поскольку мне тут же стало ясно, что в этом доме ключей к загадке не найти».