Это ведь что угодно, но не зал для торжества. Это арена. Это полигон. Это квинтэссенция власти.

Декорации выстроены таким образом, что дураку понятно, где можно только стоять и улыбаться, где дозволено вступить в беседу, а где — сорваться в столь же формальный танец.

Даже накрытые белоснежными скатертями огромные столы больше напоминают ритуальные алтари, нежели место гостеприимного угощения.

Свет мягкий, но холодный.

Музыка не играет, а будто колышется, растекаясь по воздуху.

У каждого здесь своя роль. Фигуры расставлены. И ходить полагается только в рамках намеченных линий, по своим клеткам, не нарушая чужого пространства. В пределах своего статуса.

И вот он — центр тяжести.

Фильфиневичи.

Спокойный, но пригруженный весом прожитых лет и взятой за них ответственности Эдуард Дмитриевич и надменная статуя, оказывающая всем честь своим присутствием, Катерина Ивановна.

А рядом с ними тот, ради кого на этом гребаном торжестве появилась я — чистый, как нетронутый лист, Елизар. Зная мальчишку около месяца, подозреваю, что лист этот тоже из металла. Но все же… Я та самая волчица, которая не позволит оставить на нем ни царапины.

Зачем теперь таскать его по этим сборищам?! Что еще за дань приличиям?! Чертова показуха!

К счастью для многих, первым мой разъяренный взгляд перехватывает Дима. Я цепляюсь за него, как за нечто непредусмотренное, но неизбежное. Меняющее мой настрой на сто восемьдесят градусов. Просто… мы — ось друг для друга.

Между нами секунда, и я способна без разрушений перевести дыхание.

— Привет, — здороваясь в первую очередь с ним и с Елизаром, расплываюсь в бодрой улыбке.

Наклонившись, целую сначала парнишку, а затем, потянувшись вверх, Диму. Уже пристроившись между братьями, встречаюсь взглядом с Катериной Ивановной.

На мне стильный брючный костюм — просто не придраться! Укладка из салона. Плюс профессиональный макияж за двести баксов.

Но эта чваня, разбирая меня по деталям, находит несовершенства. Пусть и не говорит о них вслух, достаточно того, как подсвечивает взглядом.

— Добрый вечер, — здороваюсь сдержанно.

— Добрый вечер, Амелия, — тепло отзывается Эдуард Дмитриевич.

Катерина Ивановна медлит, будто прикидывая, стоит ли тратить на меня свой драгоценный ресурс.

— Я думала, это семейное торжество, — роняет словно невзначай, приподнимая уголки губ в уничижительной улыбочке.

Не на ту напала, стерва.

В драматическом жесте прикладываю ладонь к груди.

Дима предпринимает несколько вежливых попыток увести меня в сторону, но я не поддаюсь.

— Ой, как же неловко должно было быть… — вытягиваю, глядя на чваню с ответной гримасой улыбки. После трагического вздоха милостиво обращаю ее внимание на очевидные вещи: — Откройте глаза пошире, мадам, вокруг сотни людей, — еще раз вздыхаю. И без спешки заканчиваю: — Хотя, боюсь, вам и очки не помогут — кроме себя все равно никого не заметите.

Катерина Ивановна прищуривается, но в целом сохраняет аристократическую невозмутимость, все еще рассчитывая разбить меня, не запачкав ручек.

— Что за специалист работал над твоим лицом, дорогая? Напомни мне после праздника дать тебе контакты проверенных мастеров.

Я наклоняюсь, якобы затем, чтобы изучить ее.

По итогу морщусь.

— Боже упаси. У меня нет желания выглядеть как отполированный мрамор.

«Ах ты сучка!» — вот, что читается в глазах чвани.

И я считаю это победой.

Широко улыбаюсь.

Не знаю, сколько бы я себя хвалила… Минутку моей славы прерывает Дима.

Смерив мать предельно жестким взглядом, он высекает:

— Я тебя предупреждал.

И без того бледное лицо Катерины Ивановны становится буквально прозрачным, обнажая вместе с тоненькой сеточкой капилляров эмоции, которые она так тщательно умеет скрывать.

— Дмитрий… — стонет она, дергаясь в сторону старшего сына.

Но тот уже хватает меня за руку и уводит прочь. Тормознуть его нет возможности. Оборачиваясь, машу Елизару, что ехал за нами.

— По-моему, мы нарушили весь протокол… — тарабаню на ходу, едва поспевая за Димой. — Надеюсь, это не протокол безопасности. Никто же не умрет из-за того, что мы сделали неправильный ход и поставили королеве мат? — пытаюсь ко всему еще шутить.

Он не отвечает.

Не останавливается.

Просто шпарит вперед, как будто разрезает собой воздух, а не продирается сквозь толпу.

У меня разрывается сердце.

В чем причина, не знаю. Но чувствую себя ужасно.

Едва не влетаю Диме в спину, когда спадает темп. Он сжимает мою ладонь, будто извиняясь за это, и осторожно подтаскивает меня к столу с закусками.