Твой Идол: Хорошо. Но в субботу ты должна быть в форме.

Не веря своим глазам, читаю это сообщение несколько раз подряд.

Он уступил? Серьезно?

Нутром овладевает странное чувство. Чувство, которому я не могу подобрать названия. Вместе с опознанным облегчением приходит еще более глубокая усталость. Кажется, этот диалог отнял больше сил, чем у меня было в запасе. Поэтому, что запланировано на субботу, я не уточняю. Ни на какие ответы, а тем более вопросы ресурса нет.

С трудом поднявшись на ноги, я кое-как добираюсь до кровати. Бросаю телефон на матрас и сама падаю. Зарываюсь лицом в подушку и шумно выдыхаю. Как только тело расслабляется, сознание отключается.

Таким образом, в забытье я провожу остаток четверга и почти всю пятницу. А в субботу после обеда Фильфиневич передает через Зою, которая в эти дни приносила нам с Яшей еду и забирала грязную посуду, сообщение: я должна присутствовать на ужине. В противном случае Люцифер вызовет врача.

Приходится ползти в ванную.

После душа мне, как ни странно, становится значительно легче. В голове проясняется. Из груди исчезает зажим, и дыхание выравнивается. А там уж… Ушедшая тяжесть откапывает погребенное трое суток назад желание выглядеть достойно.

Расчесав влажные волосы, наношу стайлинг и высушиваю их с помощью щетки и фена. Пудра, немного румян, тушь, приглушенная матовая помада на губы — и в зеркале появляется вполне свежая и довольно-таки симпатичная девушка.

Перебравшись в гардеробную, снимаю с вешалки один из тех дорогущих нарядов, которые были куплены в шоуруме — золотистое платье, что завораживает дерзкой утонченностью и ослепительным, будто волшебным, сиянием.

Мгновение колеблюсь.

Не слишком ли для обычного ужина?

Но жаждущая безграничного внимания змея поднимает голову, чтобы прошипеть: «Напомни ему, что лучше тебя не найти».

И я поддаюсь.

Надеваю платье, за ним туфли и замираю перед зеркалом.

Выплавленный из чего-то наподобие золота лиф — это не броня, а авангардный бант, эффектно обрамляющий даже мою скромную грудь. Широкие петли заметно выступают за пределы тела, и именно этим, будто свисая с обнаженных плеч, придают образу не только смелости, но и утонченности. Усеянный же изысканными блестящими элементами корсаж, обтягивая фигуру до самого пояса, идеально подчеркивает талию. Ну а нижняя часть, лишь слегка облегая бедра, а по сути свободно падая сверкающей пеной вниз, добавляет хрупкости, нежности и элегантности.

«Все хорошо. Ты отлично выглядишь. Просто держи сердце на привязи и не забывай дышать. Пусть видит, какая ты сильная», — провожу себе инструктаж.

Собрав волю в кулак, покидаю спальню.

Зрительный контакт с Фильфиневичем приходится установить, еще будучи на лестничной площадке.

Он застывает.

Я притормаживаю. Сердце, которое я, казалось бы, зафиксировала всеми возможными способами, тут же рвет первые смирительные ремни и начинает сражаться со следующей преградой.

— Да, — хрипит Дима в телефон, который все это время держит у уха. — Я слышу. Продолжай.

Слышать, может, и слышит, но взгляд… Взгляд прикован ко мне.

Давая себе крохотный шанс на успокоение, спускаюсь крайне медленно. Свет играет в усыпанной крошками золота ткани, превращая мое нисхождение в непреднамеренное чудо.

А может, и преднамеренное…

«Здравствуй, елка. Новый год!» — саркастически прорывается в мыслях, но я подавляю неуместную усмешку.

Сухарь Фильфиневич выглядит этой магией ослепленным.

— Нет, пропускная способность линии должна быть выше. Ты же сам это понимаешь, Иван Федорович. Если не справляется, нужно искать проблему в охлаждении. Мы не можем снижать производительность, иначе к концу месяца полетим, на хрен, по всем планам.

В одна тысяча девятьсот тридцать седьмом Фильфиневичи занимались производством пеньковых канатов. Сейчас — сталь. Но какая разница, что именно? Терминология теряет значение, когда я улавливаю в голосе Димы тот самый, хорошо знакомый мне технический оттенок — четкий, деловой и хваткий.

Сердце не просто сжимается. Оно корчится в боли. Но зато, скрутившись, оно сразу же прячется, оставляя эти глупые попытки выйти наружу.

— Проверяйте прокатный стан. Если где-то снова будет деформация, мне нужны данные сразу же. Не завтра, Иван Федорович, а сразу же, — произносит Дима так жестко, что у меня по коже проступают мурашки. — Ну и что, что вечер субботы? — напрягаясь всем телом, крепче сжимает телефон. — Нет, я не буду занят, — чеканит с расстановками.

Глаза, которые продолжают блуждать по мне, будто притянутые невидимой гравитацией, между тем кажутся пьяными. Пьяными от меня.