Неосторожно вдохнув эти пары, я с досадой принимаю новое осознание: меня бесит дым, потому что даже он гонит мыслями к проклятому Фильфиневичу. Поймав приход незримого присутствия дьявола, покрываюсь с головы до ног мурашками.

Ривкерман тем времен встает и начинает дефилировать по комнате, будто призрачное воплощение иконы стиля прошлого века. Дым, естественно, следует за ней шлейфом.

— Это не просто успех. Это шанс, — выдает, замирая у зеркала в изящной, но при этом подчеркнуто деловой позе. Смотрит перед собой, но видно, что изучает не свое отражение, а воображаемую карту действий, которую явно уже рисует в голове. — Ничего никому не говори. Если же кто-то что-то пронюхает и в лоб спросит, смейся, как ты умеешь, мол, какая ерунда. А сама тем временем ищи хорошего агента.

— Да какого агента? — прыскаю, прикрывая рот ладонью. — Уже можно смеяться?

— Соберись, Шмидт, — одергивает Реня невозмутимо. — Если такие люди на тебя вышли, это только начало. Но никто… Слышишь меня? Никто об этом не должен знать. Ни Роза Львовна, ни Петр Алексеевич. Девчонкам тоже не говори. Пойдут сплетни, как ни крути. Могут и специально настучать. Дело такое… Зависть — она и в Одессе зависть.

Я не воспринимаю все настолько серьезно, однако прислушиваюсь к Ренате в том плане, что никому ни о чем не рассказываю. Но и агента не ищу. Ну перебор ведь. Куда мне? Подумаешь, пригласили в одном клипе сняться. Там наверняка даже денег не заплатят. А в клубе я за две недели перекрыла аванс и еще кругленькую сумму к нему получила. Почти все отвезла в больницу, чтобы гарантировать Ясмин достойный уход: купила медикаменты на месяц вперед и раздала персоналу. Но уже за следующую неделю можно будет отложить на операцию.

Зачем мне рисковать с этими подкастами? Чтобы разозлить Розу Львовну? Так она и без того чуть что попрекает и грозит лишить премии. Нет, не стоит сейчас лезть на рожон.

— Ну ты, блин, даешь! — ругает меня Реня на следующий день. — Если не собираешься с этим ничего делать, зачем рассказала мне?

Я со вздохом опускаю голову.

— Все эти люди влезли в то, что на самом деле не понимают, — шепчу я осторожно, чувствуя, как сказанное отзывается чем-то горелым внутри. — Они комментируют, осуждают… И даже если восхищаются… Все это чересчур. Все это по-своему ранит, — признаю как никогда искренне. Не боясь показаться совсем жалкой, добавляю: — Хотелось просто, как раньше, поделиться эмоциями.

Прежде чем поднимаю взгляд, Ривкерман подходит вплотную и крепко-крепко обнимает.

— А теперь что? Упадем вдвоем на пол и будем ныть, ругая всех недалеких? — поддевает она.

И эта ирония с отсылкой в прошлое лучше любого утешения. Я смеюсь вместо того, чтобы плакать.

Еще одна пружина разжимается.

А остальные…

Вот бы иметь возможность все Рене рассказать.

— Амелия, — окликает меня Мира со своей обыкновенной беззаботностью и черт знает откуда берущейся веселостью.

Я, в отличие от нее, не в лучшем расположении духа. Ночью снова бабушка снилась. От ее слов и давления, которое она оказывает теперь уже в сторону Люцифера, весь день плохо.

Потряхивает, мутит, бросает в жар.

«Лекарства меня не спасут. Перестань тратить деньги. Спасай себя!»

Эти фразы зависли в мозгу. Ни о чем другом думать не могу.

Но, закончив украшать обернутую вокруг головы косу цветами, я все же обращаю взгляд на Миру.

— Чего тебе? — толкаю не самым любезным образом.

— Тебя Петр Алексеевич вызывает, — сообщает рыжая вертихвостка, будто это какое-то пустяковое событие. — К себе, — прибавив это, как дурочка смеется.

— О-ля-ля, — поддерживает волну стеба жрица Фрида.

— Не продержался и месяца, — добивает глупышка Аврора.

Я молча выхожу из гримерки.

Сегодня я посвящаю выступление нашей пятой жизни с Люцифером, той, что разворачивалась во времена казачества. На мне белое боди с традиционной вышивкой и красная тяжелая юбка в пол. Отстегнув последнюю, я собираюсь демонстрировать высокие бордовые сапоги и, конечно же, свои длинные ноги. Больше обнаженки не планируется. Суть в ином. Я отражаю самую большую потерю, которую только может пережить женщина — потерю дома, свободы, чести, любви, ребенка. Это крик души, разорванной между прошлым и настоящим.

Но Петр Алексеевич, конечно же, видит другое.

Едва я появляюсь в кабинете, в его глазах вспыхивает знакомый алчный блеск. Он себя отлично контролирует. Почти сразу же возвращает нейтральное выражение лица. Но я все равно напрягаюсь. И очень сильно. Сердце, улавливая опасность, заходится в панике.

— Присаживайся, — приглашает, указывая на стоящее перед его столом кресло.

Мне это делать совсем не влегкую. Охотно бы осталась у двери.

Но я ведь не желаю обострять отношения с руководством. Сажусь.

— Ну что скажешь, малыш? Как оно — быть в центре внимания? — интересуется с улыбкой, которая кажется столь же фальшивой, как и весь он. Не только его лицо на дорогую маску похоже, даже его зубы слишком ровные, чересчур белые — попросту неестественные, словно он не человек, а восковая фигура. — Ты вообще в курсе, что в дни твоих смен у нас такой аншлаг, что часть людей остается на улице? Поделись, что по этому поводу чувствуешь?

Я морщусь, прежде чем соображаю, что это неприемлемо. Быстро беру себя в руки. Но отвечать не спешу. Затягиваю.