Мой любимый сад находится в столь же страшном заброшенном состоянии, как и особняк: половина растений усохла, другая — без меры разрослась, образовав непроходимые джунгли. Но тут хотя бы можно дышать. Тонкий, едва уловимый запах цветов пробивается сквозь затхлую влажность, дразня память и углубляя чувство утраты.

Шум. Возня. Приглушенные голоса.

Я инстинктивно готовлюсь к бою. Но вместо врага из-за густой зелени выходит… Она.

Моя маленькая девочка.

Секунда, и я забываю, как дышать. Мир вспыхивает и стремительно сужается до ее глаз, до падающих на маленький лобик мелких завитков волос, до аккуратно вздернутого носика, до улыбающихся губок.

— Мама, — зовет Авелия радостно.

И это восхитительное обращение, этот сладкий голосок, эти чудесные духовные вибрации — все, что я считала потерянным — резонирует во мне, словно удар. Удар, после которого впервые за долгое время внутри меня появляется нечто большее, чем жажда мести. Это счастье. Настоящее, но очень хрупкое и такое пугающее счастье.

— Ави… Боже мой… Ави…

И вдруг я вижу, как она оборачивается и машет ручкой, чтобы вызвать из зарослей кого-то менее смелого.

— Не бойся. Мама хорошая.

Едва вторая девочка показывается из-за зелени, Авелия тут же берет ее за руку и тянет вперед.

— Все хорошо, — заверяет она настойчиво, но нежно.

И вот они полностью из тени выходят. Шаг — и в этом серьезном и скромном ребенке я узнаю малышку, которую когда-то предала, чтобы бежать с Димой от ее отца.

Это такой удар… Сильнее, чем было с Авелией. Небо свергает на меня лавину — вины, боли, страха, растерзанной любви.

— Оленька… — хриплю я, потому как удержать в себе невозможно.

Девочка откликается всей душой, признавая себя и меня. По глазам вижу. В них все еще плещется грусть ребенка, пережившего самое ужасное предательство в мире — предательство матери.

Я должна броситься к ним навстречу, но ноги будто приросли к земле. Вот и получается, что девочки подходят сами. Так просто, как будто все плохое враз исчезает. Они протягивают ко мне ручки. Смотрят так, будто я до сих пор самый важный человек в этой Вселенной. И я… Я падаю. На колени, в эту чертову траву. Слезы обрушиваются, не спрашивая разрешения.

— Оленька… Ави…

Я заключаю дочерей в свои объятия, прижимая с таким отчаянием, которое никак иначе попросту не выразить.

Мир застывает, размывая окружающую нас атмосферу. Нет больше упадка, забвения, умирающей усадьбы. Только мои девочки, их теплые тельца, крохотные ручки и родной запах.

— Мама… Мы тебя так ждали, — частит Оленька с едва сдерживаемой дрожью.

— Да, — подтверждает Авелия.

Обе так крепко в меня вжимаются, словно пытаются стать частью меня, вернувшись туда, где им обеим было уютно и безопасно.

— Я с вами… Всегда с вами… — шепчу я в ответ. Губы трясутся, язык заплетается, обильные слезы мочат волосы девочек, но мне все же удается это сказать. — Душой с вами.

Целую их лобики, ручки, маленькие носики, шелковистые щечки, а внутри разрастается замешанная на огромном чувстве вины мучительная нежность.

Хочу обещать дочерям все — защиту, любовь, весь мир. Но я ведь понимаю, что это невозможно.

Оленька кладет ладошку мне на щеку, поднимает мой взгляд к своим огромным, слишком взрослым для ее возраста глазам.

А Авелия говорит:

— Ты не должна бежать, мама. Если ты снова оттолкнешь папу, нас не станет совсем. И мы уже никогда не сможем вернуться.

Эти слова обрушиваются на меня, словно лезвие гильотины. И так как я уже на коленях, попадают в цель. С пронзившей все тело болью я проваливаюсь во мрак. Прохожу сквозь огонь, острые шипы хаоса, ледяную воду и…

…с криком просыпаюсь в собственной комнате.

Реня подскакивает следом за мной. Обхватывая меня руками, пытается успокоить. Но я ору, словно безумная. Ору и рыдаю, буквально вырывая волосы из головы.

— Господи, Лия… Это просто сон! — кричит в панике Ривкерман.

Нет, это не просто сон. Это предупреждение. Оно бьет прямо в сердце, заставляя меня понять, что на этот раз я не могу его игнорировать. Я должна действовать. Немедленно. Именно это осознание останавливает мой рев, и слезы сменяются рваными всхлипами.