Макс рос с мамой, без отца, и был младшим братом при старшей сестре. Мать была строгой деловой женщиной с железной хваткой, управляла серьёзным бизнесом, была суха в общении и с друзьями сына, но последнего не обделяла ничем. Макс всегда получал то, что хотел. Иногда, будучи уже совсем взрослым бородатым дядькой, он мог вытребовать что-либо очень желанное для себя смешным инфантильным: «Ну ма-а-а!» Отец давно ушёл из семьи и жил где-то на восточном побережье Соединённых Штатов. Кем он был, почему родители расстались – об этом Макс говорил размыто, неконкретно, отмахиваясь, и в этом случае всегда употреблял резкое «мать». Друзья называли его Медведем, но, по своей сути, он был, скорее, Плюшевым Мишкой, чуть озлобленным и раздражительным, безуспешно ищущим свою Идеальную Медведицу в каждой встречавшейся ему девушке. Он так и не понял, к сожалению, что главная женщина, которую он когда-то потерял и которую пытался найти, была его собственная мама.

Его последним серьёзным романом, который переломил всю его судьбу, заставив окончательно разувериться во всепринимающей, дающей, заботливой женской природе, была красавица Дина, несколько лет до этого эмигрировавшая с родителями в Израиль. Их история любви была яркой и пламенной, и Дина, в отличие от многих подружек Макса, была действительно умной. Они любили друг друга на расстоянии, утопали в объятиях, когда Дина пару раз приезжала на короткое время в Пермь, и страдали от невозможности быть вместе, подменяя реальное общение чатами, электронными письмами и виртуальным сексом. Из них двоих больше всего страдал, конечно, Максим. Будучи отделённым от неё физически, он идеализировал Динин образ, превозносил до небывалых высот, подгонял любое её реальное проявление под рафинированную картинку своих фантазий, ждал соответствия, не дожидался, забирал у неё любые шансы быть самой собой, и, наконец, разочаровался так сильно, что уже не смог прийти в себя. А Дина жила в Израиле своей жизнью. Ей было сложно соответствовать всему тому, что придумывал за них обоих Макс. Как и любая молодая женщина на её месте, спустя время, она предпочла реальные отношения виртуальным. У неё случился роман с одним из музыкантов транс-проекта «Infected Mushroom», и вскоре она призналась в этом Максиму. Он проклял её в сердцах и был безутешен несколько последующих лет. Но всему этому ещё только предстояло случиться.

Мы встретились в кофейне, но к встрече я не подготовилась, так и не успела дочитать выбранный для обсуждения роман. Говорить о Пелевине мне было интересно и несложно даже без знания текста, поэтому больше часа мы упивались чаем и общим восхищением провидческими галлюцинациями героя нашего времени. В отношении меня у Макса не было ни единого шанса, потому что в этот вечер в баре через дорогу меня ждал тот самый партнёр по свободным отношениям. Тогда наш роман только-только начинался, и мы не искали ещё опыта за пределами друг друга, поэтому вибрации моего тела всецело посвящались ему одному. Максим расстроился, ему явно пришлись по душе мои умствования, и он рассчитывал на продолжение. Однако согласился и на то, что было отведено: отправился в бар через дорогу и познакомился с гипотетическим конкурентом. Они сошлись в общих интересах относительно музыки, фильмов, каких-то публичных персонажей, комиксов и прочего, чем жило сознание выросших мальчишек их возраста. В тот вечер у меня появился друг, который во многом определил течение моей дальнейшей судьбы и стал ключевым звеном в хитрой цепочке причинно-следственных связей.

***

Стихийно нас собиралась целая тусовка, молодых и необычных. Нам казалось, что мы сильно отличаемся от остальной серой городской массы, в первую очередь, своим внешним видом, а при ближайшем рассмотрении, и внутренним миром. Мы притягивались друг к другу, словно магниты, собирались в весёлые компании, играли в баскетбол на городском стадионе, обсиживали фонтаны в парках, гуляли, курили в недешёвых кофейнях, покупая одну кружку пива на шестерых, пробивались в клубы, устраивали домашние посиделки по ночам в пустых родительских квартирах. Все мы были примерно одного возраста, родились в начале восьмидесятых, с восхищением смотрели на уже основательно пустившие корни недавние зачатки западной культуры, радовались свободе выбора и были уверены, что так будет всегда. Мы были совсем мелкими, когда рушился Союз, от переломов нас защищал мощный родительский фильтр. Страна менялась, забирая у тех, кто был старше, одни ориентиры и не предлагая другие. Однако нас это не ломало. Мы упивались открывающейся некогда запредельной реальностью, примеряли её на себя без страха и упрёка, копировали западную моду, даже не подозревая, что когда-то за это могли жестоко покарать. Тогда, в детстве, вседозволенность и вседоступность ещё не приелись настолько, чтобы обесценить искреннюю радость от таких простых материальных благ, как жвачка с вкладышем или целый «Сникерс». Бутылка «Пепси» могла стать достойным подарком, фильм на видеокассете – поводом для гордости и хвастовства, а игровая приставка – серьёзным повышением статуса в глазах сверстников.

Сначала нас вдохновляли герои из индийских и китайских фильмов, потом появились «Звёздные войны», «Мортал комбат», «Чужой», «Черепашки-ниндзя» и жуткие, но очень притягательные своей инфернальностью «Восставшие из ада». На большинство из этих фильмов меня водил в кинотеатр папа. Дома, вместо двух-трёх кнопок на телевизоре, появилось больше десятка, и одна из них принесла в жизнь действительную радость. Пока пульт управления был в наших, а не родительских руках, телеканал MTV не выключался никогда. Неограниченный доступ к музыке на всевозможных носителях стал своеобразным символом моего поколения. Больше не нужно было прятать пластинки, с трудом доставать редкие аудиозаписи на кассетах или бережно относиться к только что купленному компакт-диску. Мало-помалу стал появляться Интернет, а вместе с ним возможность наконец-то быть полноценной частью глобального мира со всеми его возможностями и многообразием.

В пятнадцать лет я уехала в Штаты. Сбылась моя мечта, которой я грезила несколько лет. Пройдя ряд серьёзных тестов и одно собеседование, доказав свои способности в английском языке и недюжинную пассионарность, я оказалась в одном из самых радикальных уголков этой страны, Техасе. В конце девяностых Техас всё ещё грезил о своей независимости. А мечта, которую лелеяла я, трещала по швам. Ведь я представляла себя то на побережье Тихого океана, где-нибудь в Санта-Барбаре, то на шумных авеню Нью-Йорка, то, на худой конец, в прохладном Сиэтле, откуда папа несколько лет назад привёз самые хорошие впечатления. Но никак не среди рэд-неков, в городке с населением в сто тысяч, с обязательными походами в церковь каждые выходные.

Программа так называемого обмена, организованная Конгрессом США со всеми бывшими советскими республиками, предполагала, что школьник едет учиться в страну на год, погружаться в культуру, жить в семье и напитываться новыми навыками и знаниями, чтобы успешно реализовать всё это по возвращении в своё государство. По факту же подавляющее большинство тех, кто так же, как и я, уехал в Штаты по этой программе, либо оставалось там, либо каким-то образом связывало свою дальнейшую судьбу с этой страной. Кто-то умудрялся прикрепиться к американской семье, в которой жил, настолько плотно, что она обеспечивала ему дальнейшее образование, уже в колледже. Кто-то возвращался в Россию, но через несколько лет вновь улетал назад, продолжал обучение, выходил замуж, либо же находил работу в местной компании. Американский образ жизни глубоко пропечатывался в неокрепшем сознании подростков, которые часто прибывали из своих разграбленных, неблагополучных стран и регионов и видели совсем иную, комфортную и обеспеченную жизнь. Мало кто хотел возвращаться к своим убогим условиям. Истинная сущность всей этой программы культурного обмена со временем стала мне предельно очевидна. Главной задачей была откачка лучших мозгов из бывших союзных республик. Они должны были стать ресурсом, обогащающим американскую экономику. Но со мной приключилось нечто совсем иное.

Мы с мамой выбирали подарки будущей американской семье, в которой мне предстояло провести ближайшие одиннадцать месяцев. Смеялись очень, разглядывая симпатичную кружевную кофточку без рукавов:

– Представляешь, как будет забавно, если девочка, с которой ты будешь жить, окажется страшной, рыжей и прыщавой толстухой? Кому тогда достанется этот подарок?

Он так и не достался никому. Кэрри только что перенесла операцию по уменьшению груди. До хирургического вмешательства грудь была настолько огромной, что мешала ей ходить, смещая центр тяжести. Её лицо было усеяно маленькими красными язвочками. Сальный пучок рыжих волос торчал в разные стороны, как осенняя солома. Она была низенькой, толстой, ходила в футболках с изображением разных фруктов и персонажей из мультфильмов. Она была на год старше меня. В душе Кэрри была добрейшим ребёнком, ангелом без каких-либо тёмных мыслей и даже, казалось бы, комплексов.