Маленькая Тая сопела и пыхтела, четыре раза обкакалась и три раза уснула, а также два раза настойчиво попросила титю. Я пролежала с ней рядом два с половиной часа и почувствовала, что наконец-то вновь могу испытывать любовь, а не гноящуюся вязкую злобу. Её милая мама, моя родная Лиля, уставшая от бессонных ночей, с ноющей от большого количества молока грудью, источала такую любовь, какой я не чувствовала никогда раньше. Их папа, Денис, последний месяц творивший ремонт в квартире для своих любимых женщин, замученный чуть ли не круглосуточной работой, теперь был рядом и наслаждался близостью семьи. Он быстро и мастерски научился пеленать свою принцессу и, наверное, с большим удовольствием сам кормил бы ее грудью, если бы только мог. И я, измотанная, оказалась в окружении такой любви и нежности, заботы и ласки, которые могут дарить только на самом деле счастливые и любящие друг друга люди. Я боялась, что, уезжая от них, буду увозить тоску по собственному счастью. Но оказалось, что во мне по-прежнему мерцает любовь. Любовь к совсем ещё крохотному человечку, который своей незащищенностью проявил истинную силу и смог заставить меня посмотреть глубже в свою собственную душу, чтобы увидеть: как бы глубоко ни засела в ней ненависть, в основе всё равно лежит Любовь. Тогда я впервые задумалась о том, что когда-нибудь, наверное, и сама смогу стать матерью, ведь эти человеческие комочки не так уж отвратительны, как я думала раньше, а забота об их крохотных тельцах, пусть и со стороны, не кажется таким уж тяжёлым бременем.

Тому мерзавцу дали семь лет строгого режима. На последнем слушании дела его адвокат сказал:

– Ну что же ты его не прирезала? Сейчас не тратили бы время на глупости.

Как только дело закрыли, я уволилась с работы, перевелась на заочную форму обучения и наконец-то рассталась с Пермью.

До встречи с будущим мужем оставалась пара дней. Новый год вот-вот собирался прийти. Дело о нападении и попытке изнасилования ещё не было закрыто. Игнат, к тому моменту ставший востребованным дизайнером молодёжной одежды в рамках города, ни разу не поддержал меня, не сопроводил ни на судмедэкспертизу, ни в СИЗО, ни куда-либо ещё. К тому моменту он уже выдал ключевую фразу:

– Если бы сейчас мне пришлось выбирать между швейной машинкой и тобой, я бы выбрал первое.

Я чувствовала себя ходячим мешком с костями, которому за невыплату прошлых кармических долгов отключили краски мира. Однажды я пришла к Игнату в последний раз, чтобы вернуть какие-то его безделушки и забрать свои, но это был всего лишь повод. Нам всегда было трудно выразить словами то, что было важнее всего, хотя он писал речитативы, а я работала на радио. Помню, когда он чувствовал себя виноватым, но боялся в этом признаться, он просто покупал мне яблоки. Отдавал их мне в руки, и это значило безмолвное: «Ты мне нужна». В тот вечер я не нашла нужных слов, но много говорила об уважении, о том, что достойна большего, и уж следующий мужчина точно сможет позаботиться обо мне и будет честным. Да уж… Он молчал. Я в сердцах выпалила свою тираду, быстро собралась и ушла, в последний раз попрощавшись с его родителями.

– Анечка, уже уходишь?

Да, и в этот раз навсегда. Огромный добрый чёрный терьер вышел проводить меня и уткнулся носом в ладошку. Я вышла из подъезда и у мусорных баков оглянулась, посмотрела на окно девятого этажа, где тускло горела старая красная настольная лампа над ещё крепкой советской швейной машинкой. Потом обернулась ещё, уже поворачивая за угол дома. Всё это в последний раз. Мысленно поцеловала этого маленького мальчика, чьё отношение к себе так и не смогла понять до конца. Вместе с ним я росла. Мы воспитывали друг друга, и без него не было бы такой меня, какой я уходила прочь. Пусть у него получится всё, что он задумал. Его творчество достойно похвалы. Спасибо тебе за всё, что было. Конец.

Чтобы не сдохнуть от тоски и сделать себе подарок на Новый год, я придумала отправиться в любимый Петербург и напиться шампанским в привычном одиночестве под фейерверки и чужое веселье на берегу Финского залива. В то время в длинной квартире на Карповке жил мой старый друг Макс.

Мы познакомились с Максом случайно, на перекрёстке около центрального универмага в Перми. Таких заметных типов в городе на тот момент было немного. С целью выделиться он высветлил себе пергидрольную звезду на самой макушке. С детства Макс был ярым спортивным болельщиком и часто ходил в символике выбранного клуба. В то время он болел за пермскую хоккейную команду, почти всегда носил майку и шарф с её логотипом. Он был невысоким, коренастым, бородатым и по этой причине выглядел намного старше, чем иные школьники старших классов. Учился Макс, как и я, в одной из престижных школ города, тоже с углублённым изучением английского языка. Но если мы в своих застенках отдавали предпочтение преимущественно хип-хопу, то их бастион из красного кирпича предпочитал гранж, рок и хард-кор.

Макса всегда привлекали умствующие девушки. Именно умствующие, то есть умеющие накапливать информацию, обрабатывать её и выдавать, но ещё не значит, что умные. Его привлекал интеллект, и поэтому он нередко западал на евреек. Всего еврейского во мне была лишь часть настоящей фамилии (не радийного псевдонима) и нос горбинкой, который случайно получился в результате сплавления родительских матриц. Мы пересеклись с общими знакомыми и зацепились друг за друга в разговоре о Пелевине. Он предложил мне прочитать очередную его книгу, а потом встретиться, чтобы обсудить её ключевые моменты, ну, или просто то, что покажется интересным.

Уже тогда было яснее ясного, что любое интеллектуальное общение с девушкой для Макса – это повод залезть ей в трусы. Прелюдия всегда начиналась с проникновения в ум, так как на свои физиологические данные он особо не делал ставку. Общение происходило в уютном месте за чашечкой чая, редко алкоголя. Перебирались темы, сканировался уровень собеседницы. Откровенно тупых Макс отсеивал сразу, но всегда был шанс у тех, кто обладал хоть какой-то изюминкой. С кандидатки снимался первый интеллектуальный покров, и если за ним обнаруживался действительно глубокий и богатый внутренний мир, то Максим сдавал все контролирующие механизмы и начинал свой бесконтрольный дрейф в увлекательную девичью душу. Он часто влюблялся. На первых парах превозносил свою пассию, начинал требовать от неё того же, старался со временем захватить всё её внимание, ждал безраздельной преданности себе и, наконец, разочаровывался. После этого он часто клеймил девушку беспросветной дурой, вне зависимости от того, какой в действительности была его уже опостылевшая героиня.

Однажды он отчаянно влюбился в мою подругу, всё ту же Лилю, у которой тогда и в намётках ещё не было дочери, а Денис только-только маячил где-то на горизонте. Чтобы долго не ходить вокруг да около, Макс купил два билета в Москву, пришёл к Лиле, ошарашил её новостью об их совместной поездке, дал время на сборы и увлёк за собой в захватывающее приключение. Они провели вместе несколько беззаботных дней в столице, гуляя по её улицам и паркам, разговаривая обо всём на свете, веселясь и уплетая мороженое. Ночью, когда эксцентричные ухаживания, по логике Максима, должны были перейти в интим, Лиля смущённо отстранилась и отказала в долгожданном сближении. Макс был разочарован. Вернувшись в Пермь, он провёл ночь под дверью её квартиры, на подъездном балконе, в дождь, пытаясь уснуть, подстелив под себя спортивную газету. На следующий день он вручил ей конверт, в котором был пустой лист бумаги, и этим было сказано всё. С тех пор Лиля перешла в ранг «бывших», однако её красивой грудью, в отличие от ума, Максим восхищался до последнего. Хотя, на мой взгляд, и то, и то в ней всегда было одинаково прекрасно.