Как же о ней много лишнего говорят!

Каждый сказать имеет, как будто ему неймётся.

С каждого всхлипа кормятся тысячи поварят,

Счетоводов любви, мастеров зажиранья эмоций.

Вот она, кстати, ползет.

Счетовод.

Все не только зашли, но уже и расселись. Свет выключили, ни черта не видно, где там этот грёбаный четвёртый ряд. Однако ж в рабочий день полный зал собрать не удалось - два последних ряда пусты. Забираемся на последний ряд - отвращение от полоскинской недопоэзии обратно пропорционально квадрату расстояния до Полоскиной. Самой звезды на сцене пока нет, но музыканты уже расселись. За перкуссией замечаю предателя Никритина и тяжело вздыхаю. Ну что ж, хана тебе в центральной прессе, предатель Никритин. С другой стороны, почему сразу хана - может, деньги человеку нужны. Я и не такой хернёй за деньги занимаюсь. Я за деньги на этот концерт пришёл, например. Нет, не хана наверное. Впрочем, посмотрим.

– Знаешь, почитала я эту Веронику, - Карина устраивается поудобней, игриво посматривая на меня.

– Прими мои соболезнования.

– Ну ладно тебе, не так плохо же.

– Кому и кобыла невеста.

– Ты просто завидуешь, что на сцене она, а не ты.

– Бывал и я на сценах, ничего особенного.

– Но сейчас там она. А ты завидуешь и злишься.

– Я ждал от тебя большего, - вздыхаю и отворачиваюсь.
– Просто тексты у неё барахло, и всё. А стоять на сцене не так прикольно, как кажется.

– Ой какой циничный, уставший от жизни журналюга, - Карина улыбается, и под аплодисменты выходит Вероника Полоскина, довольная и пафосная. На ней чёрная безразмерная хламида и джинсы, что убивает нафиг и так довольно условную сексуальность. Поэзии чистый родник будет. Она рада нас всех видеть, и как здорово, что мы пришли. Давайте начнём. Помоги мне, Господи. Начали с хита, по сюжету которого объект вожделения должен был различными способами коммуницировать с лирической героиней. А в случае ухода искать пути и не воротиться. Способы предлагались как вполне обыденные, вроде вязи осмысленной, так и совершенно экзотические, вроде "шелестью рисовой".

Шелестью рисовой, ага. Прямо так и сказала. Косматый облак надо мной кочует, всё кочует и кочует. Господи, Иисус Иосифович, вот ты меня оставил, отвернулся от меня, а я тут претерпеваю муки. Не совсем, конечно, во твоё имя, но, может, мне это всё-таки зачтётся куда-нибудь, а?

Девочка, стой. Привет, я хочу с тобой отношений.

Да, отношений. И чтоб говорить о них.

Ты, только ты будешь моею жертвой, моей мишенью.

А путешествие кончилось, дальше поедем вниз.

И закатай губу.

Бу.

Дальше - только круче. Карина слушает вроде как с интересом даже, а я уже смотрю в потолок. Выше моих сил. Вероника то и дело влюбляется до гроба - то в родинки, похожие на пробу, то в миндальную форму глаз, то в руки, слепленные точёно. Да, прямо так и сказала про руки. Что бы это ни значило. Имена нарочито экзотические, в текстах проскакивают английские словечки. Это прямо не поэтический концерт, а брифинг копирайтеров с выступлением на тему повышения уникальности контента. Эмалевый взор, например, как раз что-то такое. Или вытрясть. Это ж копирайтинг, как я раньше не догадывался.

Неприлично без сменной обуви лезть в помойку чужой души (ахаха, как я резво начал, но нет), однако ж какой хлам возносится порой на пьедестал. Коллективное бессознательное уже давно гораздо больше бессознательное, чем коллективное. Лишний раз в том убеждаюсь. Хотя не стоит отказывать пролетариям духа в их скромных радостях - они хотят выглядеть лучше, они хотят, чтоб другие о них думали хорошо. И изобретают себе культурный досуг в меру своих скромных интеллектуальных способностей и потребностей. А могли б ведь и ножичком пырнуть.

И почему я вообще так требователен к людям? Люди же не требуют от меня, чтоб я стал космонавтом, например. Живу себе как живётся, рекордов не ставлю, роман так и вообще третий год пишу. Может так и надо, может так и правильно.

Мама всегда говорила тебе "Не летай, не мечтай", но

Ты для тайных забав находила повод любой.

Я же сейчас расскажу тебе самую страшную тайну -

Страшную тайну о том, что такое любовь.

О, моя девочка, хватит кричать,

Мы это сделаем прямо сейчас.

А вот что неправильно - так это рука Карины на моём колене. Я стряхиваю, но она возвращает. Я снова стряхиваю. И она возвращает снова, уже с усилием.

– Какого хрена, Карин?

Она подносит палец к губам и разворачивается ко мне.

– Тихо, - она наклоняется, и её рука оказывается у меня между ног.

– Убери, - что за детский сад, думаю. Совсем офигела.

– Заткнись, - и её руки расстёгивают ремень, подбираясь к пуговице. Я пытаюсь встать, но она обеими руками усаживает меня на место.