Проснувшись утром, я не могла понять, где я. Потом вспомнила. Было какое-то странное ощущение защищенности, расслабленности. В подвале было окно, и сквозь стекло светило белое солнце. Часы показывали половину двенадцатого, и я поняла, что из-за вчерашнего вина сильно проспала. Кто-то мне оставил чистую одежду – длинную юбку и блузку с длинным рукавом, но я решила надеть то, в чем была накануне. Душ принимать не стала, но, как смогла, причесалась, смочив волосы над рукомойником.

Поднявшись наверх, я увидела, что миссис Швебель и Мириам развалились на зеленых цвета авокадо диванах в гостиной. Они пили чай, и у каждой было блюдечко крошек – остатков от чего-то, похожего на халу. Еще на столе стояла тарелка с половиной пачки маргарина и миска с сушеными фруктами и орехами.

Я уже не понимала, какие у меня сейчас отношения с едой.

– Встала наконец, соня, – сказала Мириам.

Вид у нее был такой, будто она мне обрадовалась. Но что она вообще обо мне знала? Что я еврейка, что каждый день на ланч ем мороженый йогурт и что живу вдали от родных? Достаточно ли этого, чтобы человеку понравиться? Кажется, что да.

Я могла только смотреть на нее и улыбаться счастливо. Губы у нее были влажные от чая, и мне хотелось подойти, прижать ее к себе и как следует, от души поцеловать. Интересно, как она стала бы целоваться. Знает ли она по старым фильмам, как это делается, или стала бы искать способ интуитивно? Как она отреагирует на мой язык у себя во рту? Ей бы понравилось, если бы я чуть-чуть засосала ее губы, или она бы, следуя моему примеру, сунула бы мне язык в рот? Мне этого хотелось – почувствовать его у себя во рту. Вот прямо сейчас, в гостиной, мне хотелось его проглотить.

– Чаю хотите? – спросила миссис Швебель.

Естественно, я хотела. Мне очень хотелось быть участницей этого угощения и разговора, о чем бы он ни шел. Они явно сплетничали – судя по смешливой нотке, которую я услышала, подходя.

– Ланч у нас будет, но не раньше часа дня, – говорит миссис Швебель. – Ты наверняка проголодалась. Давай я тебе халу с маргарином сделаю на завтрак, как нам.

– Окей, – говорю я.

Забавно думать, что полтора часа – это такой долгий интервал, что без еды не прожить. В моей прежней жизни меньше четырех часов – это еще было легко. А четыре означало, что уже еда где-то на горизонте, и эта мысль была очень важна: съедобное будущее. Я питалась этой идеей, фантазией. Но в этом доме человек не должен был полтора часа страдать от голода.

Мы беседовали втроем, пока я пила чай, заедая его халой. Чай был с сахаром и с искусственным сливками, и хала была сладкая.

– В мое время, в Монси, даже и мысли бы не было остаться дома и не ходить в синагогу, – говорила миссис Швебель. – Все всё про всех знали, и женщины потихоньку смотрели, кто ходит, а кто нет.

– Были любопытнее, чем тут в Лос-Анджелесе? – спросила Мириам.

– Ты думаешь, здесь много сплетен? По сравнению с Монси так вообще ноль. В детстве ничего нельзя было сделать хорошего, плохого или какого-то еще, чтобы кто-нибудь не вынюхал и твоим родителям не доложил. Я уж не говорю даже про выпить, но в жаркий день на секунду приподнять юбку выше щиколоток – и то будет известно. Счастье твое, Мириам, что мы такие либеральные.

Я подумала, хотелось ли когда-нибудь миссис Швебель быть не такой религиозной, как она сейчас. Не было ли у нее в жизни желания задрать юбку еще даже выше? Например, выше колена? И как бы она построила свою жизнь, если бы вообще не была религиозна? Могла бы учиться в колледже, получить диплом. Я вполне могла ее себе представить как главу компании – национального масштаба сети ресторанов. Она выполняет ребрендинг «Дейри квин», насыщает «Близзард» лактобациллами и другими полезными микробами. Миссис Швебель как реформатор отрасли, миссис Швебель как героиня журнала «Форбс», с голыми плечами, без парика. Но я не знала, обязательно ли это было бы лучше или важнее того, что она делает сейчас.

– Да все равно, мам, – говорит Мириам. – Здесь тоже все лезут в чужие дела. Как вот когда Хая Шпильфогель стала тайно с гоем встречаться. Уже через четыре секунды все всё знали, потому что Тали Даймонд об этом тут же стала сплетничать. Тали, ее лучшая подруга!

– Ну, это же другое, – возразила миссис Швебель. – В смысле, это же действительно всем интересно? Будь я на месте Шпильфогелей, мне было бы очень стыдно.

Значит, вот ее официальная позиция: никаких неевреев для ее детей. В этом и ответ, почему евреи так долго остаются евреями? Мы никого не вербуем, никого не пытаемся обратить. Не совершаем паломничества, и у нас нет миссионеров. Но те, кто уже евреи, – этих мы хотим сохранить евреями во что бы то ни стало.

Солнце согревало гостиную и меня тоже согрело. Я не могла себе представить ничего столь же восхитительного, как сидеть тут с Мириам и ее матерью, наевшись теплой халы и так лениво отпивая чай. Что подумала бы миссис Швебель, если бы знала, что я хочу встречаться с ее дочерью? С одной стороны, я еврейка. С другой стороны, я женщина.

Миссис Швебель поправила на себе красный парик. Я подумала, что моя мать увидела бы в этом парике архаизм. Моя мать ест креветки, не соблюдает шаббат и в синагоге не была с моей бат-мицвы. Про евреев-ортодоксов она говорит: «Эти люди».