Я представила себе, каково было бы тут есть, если бы я считала калории. Несколько бокалов вина – это уже было больше, чем мой прием калорий за обычным ужином. И слава богу, что я не считала и ела халу – сладкую и волокнистую снаружи, нежную изнутри. Как будто я себе в рот клала роскошную постель.

Я смотрела, как ест Аяла. Мириам, ее мать, отец и братья брали всего по второй порции и ели прожорливо, но Аяла свою порцию только поклевывала. Это вызвало во мне некоторый укор по отношению к себе, будто и мне бы следовало поступать так же. Но слишком все было восхитительно, чтобы сдерживаться. Я три раза сказала миссис Швебель, как вкусна у нее еда, и она каждый раз сияла. Говорила, что дети уже привыкли к ее готовке и потому не хвалят ее за кухонный талант. А когда я себе брала вторую порцию каждого блюда, она улыбалась.

– Как ты хорошо кушаешь, – говорила она.

Это мне напоминало, как горда была моя бабушка, когда мы ходили в «дели» на Второй авеню, и она говорила:

– Вот на этом огурчике твое имя написано.

– А правда, хорошо? – подхватила Мириам.

– Правда. Для такой худощавой девушки – просто прекрасно.

Я просияла, как герой. В свете свеч, в теплоте вина, в счастливой легкой семейной болтовне мне так легко было думать, что это и есть правда. Когда я встала помочь собирать посуду, миссис Швебель меня посадила обратно, укоризненно сказав:

– Ну нет, ты сегодня наш почетный гость.

Я совершенно естественно чувствовала себя своей. Они только потому так тепло отнеслись, что я еврейка? Но какая же я еврейка по сравнению с ними? А все равно они меня как свою принимают. И мне было очень приятно, что в своем гостеприимстве они совершенно не учитывают все прочие грани моей личности: чем я зарабатываю на жизнь, какие у меня интересы, чего я достигла. Мне не нужно ни кем-то быть, ни что-то делать, достаточно просто существовать, чтобы они меня любили. Как будто они любят мою душу без скорлупы, некую внутреннюю суть, и любят ее безусловно. Но нет, одно условие все же в этой любви было. Оно состояло в том, что я еврейка.

– Адив мне сегодня утром фотографию прислал, – сказала миссис Швебель, вытирая рот и передавая по рукам размытый снимок, напечатанный на листке компьютерной бумаги. Вы посмотрите на этот пуним.

Мне показалось интересным, что она дала себе труд распечатать картинку, а не разослать или показать нам с компьютера. Но мне стало не по себе. Не понравился мне вид Адива в форме и с автоматом.

– Бедняга Адив, – сказала Мириам.

– Почему бедняга? Это его решение, – возразила Аяла.

– Я знаю. Но он, наверное, по дому тоскует.

– Поздно теперь, – ответила Аяла. – Он вступил в армию.

– Это для него хорошо, – сказала миссис Швебель. – Хорошо, когда человек во что-то верит.

Она повернулась ко мне:

– Ты бывала в Святой земле, Рэйчел?

– Нет, – ответила я. – Не пришлось.

– Обязательно съезди! – велела миссис Швебель, и вся семья бросилась мне описывать тамошние красоты: Мертвое море и Масада, оливковые рощи и стены Иерусалима, кибуцы и ощущение, что вернулся домой. Они говорили так же, как мои дед с бабкой, с восхищением и почтением.

Я помнила, что еще много лет назад, когда Газу и Западный Берег должны были вернуть палестинцам (чего так толком и не случилось), бабушка мне читала газеты вслух. Я помню, как она подняла глаза и грустно шепнула:

– Теперь от Израиля только узкая полоска останется.

Мириам и ее родные не упоминали о поселениях и вообще ни о какой политике. Они говорили только об Адиве, о пустыне Негев, о благословенном существовании страны. И так они говорили об этом благословении, о земле, текущей молоком и медом, что и не узнаешь, что там людей выгоняли из домов. Их радость заставила меня пожелать, чтобы я это тоже могла отключить. Можно ли силой воли отодвинуть тьму? Можно ее изгнать и сказать: «Этого для меня не существует?» Хорошо ли раствориться в красоте вымысла, если оказывается, что ты это можешь?

Я открыла было рот – спросить их, что они думают о другой стороне вопроса. Но бабушкин голос сказал у меня в голове: «Рэйчел, на самом деле ты ничего не знаешь».

Мириам была права. Я напилась, так напилась, что ехать домой не смогла бы. Мы еще долго сидели за столом после ужина и ели инжир, орехи и то коричное кольцо, которое я привезла. Мне хотелось под столом взять Мириам за руку на этом самом уютном семейном обеде за всю мою жизнь. В голове вертелось слово гостеприимство, и теперь я понимала, что оно значит и какое это искусство. Мне никогда не нравились люди в моем личном пространстве, но семья Мириам там разместилась без усилий. Принять меня было для них радостью. Они подливали мне вино. Они похвалили мое коричное кольцо, слишком сладкое и сухое.

Я снова услышала голос бабушки:

«Никогда мне не устоять против куска сухого пирога», – сказала она.

«Ты бы очень порадовалась, что я здесь», – подумала я и доела кольцо.

В десять вечера мистер Швебель сказал:

– Пора спать.

Ной заснул за столом, Эзра играл под столом. Аяла уже ушла к себе, чтобы поспать перед утренним походом в синагогу. Я подумала, с чего это она собирается идти в синагогу, а Мириам, миссис Швебель и я остаемся дома. Когда все встали из-за стола, я спросила у Мириам, в чем тут дело.