Но в глубине впервые возникло движение, не похожее на движение реки.

Тень скользнула вверх.

Осторожно, почти лениво, словно ещё не понимала, зачем торопиться. Вода обвила девочку, поддержала под спиной, подняла к свету — как поднимают со дна чашу, боясь расплескать то, что в ней отражается.

Девочка вынырнула, закашлялась. Воздух вернулся к ней шумно, сердито, по-человечески. Она оказалась на мелких камнях у берега — мокрая, дрожащая и всё равно с зажатым в ладони лепестком сакуры.

Вода отступила. Но не совсем.

Под поверхностью оставалась длинная тень. Едва заметная. Почти случайная. Может быть, ветка. Может быть, рыба. Может быть, просто свет так лёг на течение.

Девочка открыла глаза. Посмотрела прямо в воду — и улыбнулась.

Не широко. Не весело.

Так, словно узнала того, кого ещё нельзя узнать.

— Весна, — сказала она.

Лепесток в её ладони дрогнул.

После того утра река продолжала течь, как и прежде.

По крайней мере, так казалось тем, кто приходил к ней за водой, стирал на плоских камнях бельё, бросал в течение рисовые зёрна, лепестки и тихие просьбы.

Но в самой глубине что-то изменилось.

Там, где раньше было только течение, появилось ожидание.

Едва заметный поворот воды в сторону берега, где маленькая девочка однажды сидела босыми пятками на мху и держала в кулаке лепесток сакуры.

Она стала приходить чаще.

Сначала — тайком, когда взрослые были заняты домом, рисом, разговорами и всем тем, что казалось им важным. Она садилась у самой воды, будто возвращалась к старому другу.

Иногда приносила маленькие вещи: недоеденную рисовую лепёшку, красную нить, деревянную куклу без лица. Однажды долго объясняла воде, что лица рисуют только тем, кто уже знает, кем хочет стать.

Вода слушала.

Точнее, слушало то, что жило в воде.

Оно всё ещё не имело имени. Всё ещё не отделяло себя от реки полностью. Но теперь, когда девочка уходила, течение у берега становилось тише, словно боялось пропустить звук её шагов на следующий день.

Она росла.

Медленно, как растут деревья, если смотреть на них каждый день.

Сначала её кимоно едва доставало до щиколоток. Потом рукава стали короче. Потом волосы начали заплетать иначе. Она больше не смеялась так громко, как в то первое утро, и всё чаще молчала у воды, бросая в реку маленькие камешки.

Однажды она пришла с заплаканным лицом.

Села на берегу, прижала колени к груди и долго смотрела в воду, не говоря ни слова. На щеке блестела царапина, на запястье остался след от грубой хватки.

Вода у берега потемнела.

Совсем немного.

Так, что человек бы не заметил.

Девочка опустила ладонь в реку, и течение обняло её пальцы прохладой.

— Я не плачу, — сказала она воде.

Река поверила ей не больше, чем верят облака птицам, обещающим не улетать.

На следующий день мальчик, который толкнул её у рисового склада, поскользнулся на сухой дороге и упал прямо в корзину с рыбой. Все смеялись до вечера. Девочка тоже смеялась — тихо, прикрывая рот рукавом.

Вода в реке в тот день была особенно прозрачной.

Но деревья увидели больше, чем люди.

К вечеру в корнях старой ивы уже шептались кодама — маленькие древесные духи, белые, как грибные шляпки, и любопытные, как дети, которым запретили слушать взрослые разговоры.

— Водяной тронул человека, — прошелестел один.

— Не тронул, а наказал, — поправил другой.

— Из-за девочки, — добавил третий, и от этих слов листья на иве задрожали, хотя ветра не было.

Сплетни у духов растут быстрее мха.

К утру весь склон знал: в реке проснулось что-то древнее, и оно выбрало человеческое дитя.

Годы стали мягче.

Девочка вытянулась, стала тонкой и задумчивой. Иногда на берег приходили другие девушки, но быстро уставали от тишины и убегали обратно к домам. Она оставалась. Сидела у воды, читала вслух старые стихи, ругалась шёпотом, если узел на поясе выходил кривым, и приносила реке маленькие благодарности: белый цветок, кусочек сладкой фасоли, ленту, выцветшую от солнца.

Она не знала, кому благодарна.

Может быть, духу реки. Может быть, счастливому случаю. Может быть, самой весне.

А река принимала всё.

Не потому что хотела даров.

Потому что в каждом её жесте было тепло, и это тепло почему-то оставалось в воде дольше, чем солнечный свет.

Так проходили её дни.

Если она теряла дорогу в тумане, туман расступался там, где под ногами была тропа. Если у неё выпадала шпилька, течение прибивало её к берегу прежде, чем та исчезала. Если ночью над деревней поднимался сильный дождь, вода уходила в старое русло и не трогала дом, где она спала.