— Ты уехал, — сказала я первое, что пришло в голову.

— В США. На шесть лет.

— Шесть лет — это не повод возвращаться другим человеком.

— Прости. Надо было заранее согласовать рост и скулы?

Я подавилась воздухом, он точно смеялся. Не громко, но глазами.

И это было нечестно. Потому что старый Юто смеялся всем лицом, щеками, подбородком и даже ушами. А этот новый Юто улыбался так, будто стал опасной взрослой версией того доброго мальчика, который когда-то носил в кармане карамельки и пластырь с динозаврами.

— Ты мог сказать в автобусе, кто ты, — пробормотала я.

— Мог.

— И почему не сказал?

Он посмотрел на меня внимательнее. Дождь стекал с его волос на висок. Серое худи потемнело у плеча — там, где я плакала. И вдруг мне стало ещё стыднее.

— Потому что ты плакала, — сказал он просто. — А когда человек плачет, ему не всегда нужен разговор. Иногда ему нужно плечо.

Я замолчала. Вот именно за такие фразы жизнь и должна выдавать предупреждение заранее. Что-то вроде: Осторожно. Перед вами человек, который может нечаянно починить вам сердце. Не подходите без защитного сарказма.

Я отвела взгляд.

— Я решила, что ты меня преследуешь.

— Я понял.

— И назвала тебя маньячелой.

— Вслух?

— Почти.

— Тогда спасибо за “почти”.

Я фыркнула, он улыбнулся. И почему-то в этот момент дождь уже не казался таким противным. Мы стояли у входа в дом, мокрые, странные, слишком знакомые и совершенно незнакомые одновременно.

Я посмотрела на него украдкой. На высокого парня в сером худи. На бывшего колобка из 804. На мальчика, который когда-то верил, что боль можно напугать, если достаточно сильно на неё дуть.

— Юто, — сказала я тихо.

— М?

— Ты всё ещё умеешь прогонять боль?

Он не ответил сразу. Только посмотрел на моё лицо — осторожно, без жалости. Так, будто видел не катастрофу, а человека, который просто слишком долго держался.

Потом чуть наклонился ко мне и тихо подул в сторону моего сердца. Совершенно по-детски, глупо и невыносимо.

Я рассмеялась. Сначала тихо. Потом сильнее. Сквозь слёзы, дождь, стыд и этот ужасный день, который почему-то вдруг стал не концом света, а началом чего-то очень неправильного.

— Идиот, — сказала я.

— Работает?

Я вытерла щёку рукавом.

— Немного.

— Тогда я могу попробовать ещё.

И вот тут я поняла:самое опасное в незнакомцах не то, что они могут идти за тобой до дома.

Самое опасное — когда они оказываются людьми, которые когда-то уже знали, где у тебя болит.

Япония, 1855 год

Мидзучи

До имени не было ни одиночества, ни ожидания, была река.

Она текла у подножия холма, огибала камни, прятала в себе тени ветвей и несла по поверхности лепестки ранней сакуры. По утрам над ней стелился туман. Днём в воде дрожало солнце. Вечером рыбы поднимались к поверхности и тут же исчезали, оставляя после себя лёгкие круги.

Всё было на своём месте. Камни молчали. Мох зеленел. Корни старой ивы пили воду.

И где-то в глубине, между холодными пластами и медленным течением, жило нечто, ещё не отделённое от реки.

Весна приходила, уходила, снова возвращалась.

А потом пришла девочка.

Она появилась утром, когда сакура ещё не совсем проснулась и лепестки падали редко — по одному, будто дерево ленилось расставаться с весной.

Девочка была маленькая, босая, в светлом кимоно. Она шла так, будто берег её позвал, а она просто ответила.

У воды она присела на корточки и посмотрела вниз. В реке отразилось её лицо — круглое, серьёзное, с глазами, в которых ещё не поселился страх перед миром. Она улыбнулась и опустила пальцы в воду.

Течение коснулось её руки.

Девочка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Наоборот, рассмеялась — тихо, удивлённо, будто вода сказала ей что-то смешное.

— Холодная, — прошептала она.

Слово утонуло неглубоко. Осталось рядом. Закружилось среди лепестков.

В глубине что-то шевельнулось.

Девочка потянулась за лепестком, застрявшим у самого берега. Слишком доверчиво поставила ступню на влажный камень, и камень, конечно, подвёл её — как иногда подводят все красивые вещи.

Она соскользнула в воду почти без звука.

Река приняла её мягко.

Волосы раскрылись вокруг лица, рука всё ещё тянулась к лепестку, глаза были широко открыты — больше удивлённые, чем испуганные.

Всё могло бы продолжиться как обычно. Вода могла бы удержать её ещё мгновение. Течение могло бы повернуть её к камням. Взрослые могли бы прибежать чуть позже.