И они удалились в другую комнату.

Утекло немного времени, а вслед за тем и много времени утекло. И вот наконец Диармад ушел, а священник вернулся. Вид у него был потешный.

– Ну, Шон, – сказал он. – Вот твой вопрос и разрешился – так или иначе.

– Это как же, святой отец? – спросил Шон.

– Сайв собирается замуж, – сказал священник.

– Лопни мои глаза, так я и знал! – вскричал Шон. – Уж мне-то было ясно, что она его крепко ухватила и просто так с ним не расстанется!

– Да она не за Шенну замуж собирается, – сказал священник.

Застыл Шон и глаза вытаращил.

– Не за Шенну, значит? – спросил он.

– Не за него, – сказал священник. – Сам не могу угадать, кто жених. Диармад говорит, что это человек благородный, приехал откуда-то из предместий большого города, и просто удивительно, сколько у него золота, и серебра, и всякого богатства. Говорит, что они и жениться будут в большом городе. Он всего-то и хотел от меня разрешения на то, чтобы их венчал тамошний священник. И я им с радостью сделаю такой подарок, уверяю тебя. Нет у меня никакого желания вмешиваться в это дело, а боюсь я, что дело там скверное. Я просил его подождать несколько дней, покуда не разузнаю про это место, про то, кто этот большой человек, что у него такое богатство, и по какой же причине он не мог найти себе невесту в родных краях и приехал из такой дали искать себе жену. Бедняге и самому не слишком все это нравится, но он сказал, что Сайв и благородный человек уже обо всем условились.

– «Меняешь коней – жди новых вестей», – произнес Шон. – Я такого поворота ожидал не более того, что небосвод рухнет на землю. Чем бы это дело ни кончилось, всяко настанет конец разговорам Сайв про ее виды на Шенну. Неважно, удерживала она его обещанием до сего дня или нет, да только теперь больше не выйдет у нее прикидываться, будто такое обещание есть или когда-нибудь было. Всякий ветер в чью-нибудь сторону дует.

– Рановато ты на этом ухе спать устроился, – молвил священник. – Ты еще Сайв не знаешь как следует. Нахальнее ее не видывал я женщин. Ничуть не удивлюсь, если случится так, что у нее и с этим ничего не сладится. Этот благородный человек просто выставит ее на улицу, и она еще вернется в родные края, такая же наглая, как и прежде, и еще заявит нам, что Шенна обязан на ней жениться.

– Да кто же ей поверит, святой отец? – сказал Шон.

– Возможно, – сказал священник, – всякий, кто знает события изнутри, ей не поверит, но обычно человек верит тому, чего сам никогда не видывал. Я б никогда не поверил, кто бы мне про это ни сказал, что Шенна сделал ей какое-то предложение, и не верил до тех пор, покуда ты сам меня не убедил в тот день, когда мы об этом разговаривали. А теперь ничуть не сомневаюсь, что ты ошибался. Ни малейших сомнений: что бы там ни было между Шенной и твоей дочерью насчет женитьбы, это никак не связано с Сайв, а Сайв никак не связана с этим – ни по-хорошему, ни по-плохому, ни по худшему.

– Надеюсь, – сказал Шон, – этот благородный человек женится на ней, кто бы он ни был. Я б ему завидовать не стал. Но если б он увез ее с собой в большой город, в наши места это принесло бы великое спокойствие.

– Боюсь, Шон, – заметил священник, – что ты все это говоришь не во благо тому несчастному благородному человеку.

– Я как кот, святой отец, – сказал Шон, – а он всегда мурчит для собственной пользы.

– И все же, – сказал священник, – еще неизвестно, кто из них двоих – Сайв или тот благородный человек – больше окажется в выигрыше или в проигрыше от этой женитьбы, если до нее дойдет дело. Если он человек достойный и благонравный, то много еще времени минет, прежде чем из большого города приедет к нам больший дурак, чем он: эта девица обратит его в свою веру задолго до того, как он на ней женится. Если же он мошенник, то ему не будет с этого большой выгоды. Если воображает, будто сможет держать Сайв в своей власти, то ошибки значительней бедняга не совершал за всю свою жизнь. Пока что Сайв никто обуздать не смог. Мать ее скончалась, когда дочери не было и года, а Диармад сразу же отпустил вожжи, а потом уж поздно было – она совсем отбилась от рук.

– Не думаю, что тут дело во власти, святой отец, – возразил Шон. – Айлинь у меня скончалась, когда малышке Майре не было и двух лет, а я этого ребенка никак себе не подчинял. Давал ей всякую волю, какую вообще дают чаду. Никто никогда не повышал на нее голоса – не то что сказать злое слово или ударить. И погляди теперь, как у нас дела. Она успевает подумать обо всем, что мне угодно, раньше, чем я сам об этом подумаю. И это так же верно, как то, что ты сейчас здесь сидишь, святой отец.

– Разумеется, Шон, – сказал священник. – В некоторых милосердие явлено сильнее, чем в прочих, а в некоторых капля хорошего больше, чем в других, – или, напротив, капля дурного, – но, так или иначе, покуда это касается всех живущих, права пословица, и лучше не скажешь: не бывает достатка там, где нету порядка.

Так они судили да рядили, и Шон Левша был очень доволен в глубине души и весьма благодарен тому благородному человеку, что приехал издалека ради Сайв. А вот священник в глубине души был очень недоволен и опасался, что все это дело с Сайв и благородным незнакомцем добром не кончится.

Глава шестнадцатая

На следующий день, который настал за этим, случилась в городе ярмарка. Шенна был на ярмарке с грудой башмаков. Микиль был на ярмарке, чтоб стоять при той груде. Мать Микиля на ярмарке собралась продать свинью пожирнее и купить помоложе. Шон Левша был на ярмарке с большим стадом яловых коров, что пригнали с холмов на продажу. Майре Махонькая была на ярмарке со своим отцом. И пристав тоже был на ярмарке – такой же щекастый, такой же носатый, такой же высокомерный, такой же востроглазый, с такой же широкой спиной и с такими же толстыми ляжками и такой же безучастный, как и Шон с Ярмарки. Как увидишь, что он к тебе идет, – можно подумать, у него в кармане предписание тебя задержать. Как захочешь с ним учтиво поздороваться – взглянет на тебя так, будто ты думаешь его ударить.

Были там всевозможные кони, и было их столь же много, как в самый первый день той ярмарки, куда Шенна явился покупать себе коня и молочную корову. Были там трюкачи и танцоры, музыканты и картежники, были и те, кто очищает карманы. Были тинкеры[23] из всяких мест, близких и далеких. И были они беспокойные, бесстыжие, невежи невежественные, не говорящие доброго слова. И сами они, и жены их, и дети спорили и бросались друг на друга так, что казалось, вот-вот они друг друга поубивают, но, как бы там ни было, ни разу не убили.