– Я уж и понятия не имею, святой отец, – сказал Шон, – как мне лучше поступить.

– А открыла ли тебе Майре, что сказал ей Шенна в тот день, когда пришел к вам?

– Не открыла, отче, да я и не спрашивал.

– Возможно, – сказал священник, – если бы ты знал, что он сказал ей тогда, для тебя это прояснило бы его разум и направило бы тебя на верный путь еще прежде, чем ты пошел бы с ним толковать.

– Ну, хорошо, святой отец, – сказал Шон. – Расспрошу ее об этом, как приду домой, хоть мне и вовсе не по нраву с ней о таком говорить, потому как боюсь я, что это ее огорчит, и тогда, кто знает, не вернется ли к ней душевный недуг.

– Тебе всего-то и нужно, – сказал священник, – что затронуть сей предмет невзначай и со всей осторожностью.

Глава пятнадцатая

Шон Левша пошел домой и, как только улучил возможность, завел разговор.

– Удивительно, Майре, – сказал он, – сколько добра видит от Шенны наша округа. Уж и не знаю, как у него деньги держатся. Такое мое мнение, что нет в приходе бедняка, который не получил бы от него хоть что-то, а если такие и есть, то их совсем мало.

– Нет, отец, таких и правда нету, – согласилась с ним Майре. – Спроси хоть в семи окрестных приходах. Я порой и сама до глубины души удивляюсь, когда слышу, как люди говорят: «Как же это он давным-давно не разорился?» И ведь он не шиллинги или фунты раздает, а десятки и сотни фунтов.

– Да и я частенько размышляю, – сказал Шон, – какое диво, что он вот эдак расстается с деньгами. Как же это так у человека получается приносить людям пользу, раздавать милостыню и творить благодеяния без всякого ущерба для себя? Многие говорят, что он слегка повредился рассудком.

– Повредился рассудком! – воскликнула Майре. – Да хоть спрячься за камень – достанут языками. Будь он самым гнусным и никчемным мужичонкой, они б нашли, в чем его обвинить: сказали бы, что Шенна зашибает деньгу собственной жадностью и скаредностью. А тут-то, когда ни в гнусности, ни в скаредности его упрекнуть не получится, ничего другого не остается, только заявить, что он рассудком повредился.

– Поговаривают, будто разум его гнетет какое-то беспокойство, – сказал Шон. – Большое беспокойство. Будто принес он зарок, или клятву, или что-то вроде, только это такое обещание, какого он сам вовремя как следует не понял. А теперь, когда уж понял сам себя и разобрался, что натворил, вместо того, чтоб постараться выпутаться, – впал в отчаянье.

Майре молча слушала. Она и виду не подала. Но в душе изумилась. «Не может быть, – сказала она про себя, – чтобы вдова проболталась!»

– Верно бы полагать, – сказал Шон, – что, будь у него нечто такое на уме, он рассказал бы тебе в тот день, хоть, конечно, времени нашел только самую малость, вот толком-то и не рассказал.

– Верно, я и сама так думаю, – промолвила рассеянно Майре. – Видно, – сказала она, – если бы его что-то такое мучило, он нашел бы достаточно времени рассказать, а раз не нашел, значит, ничего такого и не было.

В руке у нее был отцов чулок. Майре штопала его, и, глядя на нее, можно было подумать, что ум девушки более занят чулком, чем разговором.

Тут уже изумился Шон. «Так ведь он ей ничего про это не рассказывал!» – подумал он.

– Ну, возможно, ты и права. Если бы его что-то угнетало, он бы сам улучил минуту тебе рассказать.

– Вот, – сказала Майре. – Надень и скажи, если где натирает.

ШИЛА: Ей-же-ей, хорошо, что она не проболталась. Да за всю ее жизнь не было у меня к ней больше уважения – и не будет, проживи она сколько угодно! Ах он, разбойник! Ну не ловко она его с этим чулком, а! Ай да Майре! Тебя просто так не проведешь!

ГОБНАТЬ: И что же потом сделал Шон, Пегь?

ПЕГЬ: Как только ему представилась возможность, пошел он к дому священника.

– Ну, святой отец, – сказал он, – теперь я с этим делом блуждаю в потемках пуще прежнего.

– Это как же? – спросил священник.

– Что бы ни сказал он Майре в тот день, когда был у нас, – вовсе не упоминал ни про клятвы, ни про обещание жениться.

И едва только Шон произнес эти слова, как они услышали, как кто-то заходит в дом. А вошел к ним не кто иной, как сам Диармад Седой!

– Добро пожаловать, Диармад! – сказал священник.

– Долгих тебе лет, отче, – сказал Диармад. – Как ты, Шон?

– Все хорошо, и тебе не хворать, – ответил Шон.

Они поговорили немного, но никто не выказывал ни малейшего интереса к беседе. Наконец Диармад обратился к священнику.

– Если будет на то твоя воля, отче, – сказал он, – хотелось бы мне с тобой немного потолковать.

– Не затруднит ли тебя немного подождать здесь, Шон? – спросил священник.

– Хорошо, святой отец, – ответил Шон. – Обо мне не беспокойся.