Представив это во всех красках, моя змея поднимает такой бунт, что меня едва не разносит вдребезги. Дик и Чарли, будто почувствовав что-то, подползают ближе, лезут в лицо… Смазанно их обнимаю и почти сразу же поднимаюсь. Нет сил сохранять неподвижность, когда внутри бушует такой шквал.

Я же знаю… Я же помню… Могу видеть… Снова и снова… Белла будет кормить малыша при Диме. Он будет брать его на руки. Купать. Переодевать. Играть. Читать ему сказки. Рассказывать все-все, что знает сам.

Все это быстро превратится в зависимость. В любовь, которая мощнее всего на свете. Будучи способной расти еще больше по мере того, как взрослеет ребенок, постепенно она вытеснит все остальные виды привязанности.

Боже! Спаси меня! Дай силы!

Я должна помнить о своих детях! О Ясмин! О себе!

Но как?! Как мне не сойти с ума?!

Змея ревности вцепляется в меня, будто я ее последняя жертва. Овладевает моими чувствами, мыслями… Всем! Она заключает мое нутро в кокон — плотный, удушающий. И начинает безжалостно драть его изнутри, дабы создать себе идеальнейшую среду обитания.

Через три шага я не я. Просто мешок, в который небрежно побросали остатки органов и накинули на позвоночник, чтобы сохранить какое-то подобие формы.

Оказавшись у выхода на террасу, застываю. В попытках удержать хоть какие-то крохи самообладания, обнимаю себя руками. Вглядываюсь в темноту. Собственное отражение на стекле вдруг видится чем-то большим… Посеревшей и опустошенной проекцией меня.

Я ведь не хочу, чтобы подобное случилось в реальности?

Господи…

Вероятно, я все же схожу с ума, ибо вдруг четко слышу голос Ясмин.

«Перестань воевать. Прими все, что есть внутри тебя, не пытаясь с этим бороться. Прими и научись управлять!»

«Принять эту змеищу?»

«Прими, согрей и успокой. Найди контакт и сделай так, чтобы она служила тебе, а не разрушала...»

От полного отлета крыши меня спасает вмешательство из внешнего мира, а точнее — то, чего я до отчаяния сильно ждала на протяжении всего вечера — возвращение Димы.

Входная дверь закрывается с тем самым характерным глухим щелчком, к которому я адаптировалась еще за время работы у Фильфиневичей, но сейчас… Вздрагиваю, осознавая, как губительно все во мне перестраивается в нечто совершенно необузданное.

Вдох-выдох проходит в ускоренном и явно далеком от естественного режиме. Я больше сосредоточена на том, чтобы повернуться и взять в фокус территорию, которую моя змея на пике тревоги внезапно намеревается защищать… От самого хозяина.

Взбаламученную тишину рассекают звуки резких, будто даже порывистых и раздраженных шагов.

Наверное, за время ментальной смерти мое тело напрочь лишилось крови. И вот оно ею вдруг так стремительно наполняется, словно откуда-то извне хлынул безумный поток. По большей части страдает мозг — черепную коробку разбивает дичайшей пульсацией.

Расширившееся от нагрузки сердце принимается колотиться с утроенной силой, но даже в этом одуряющем ритме оно словно бы критически отстает от остальных процессов.

Опускаю руки, чтобы полноценно выпрямиться и тем самым дать кислороду доступ к затрепетавшим, как нечто живое и обособленное, легким. Вспотевшие и подрагивающие ладони сами собой прячутся в грубых складках уже порядком опостылевшего моей чувствительной коже халата.

«Мрачный как сатана», — делаю выводы, едва Фильфиневич появляется в зоне видимости.

С чего бы?..

Пораскинуть бы мозгами, но думать мне некогда. Мыслеобразование — слишком трудоемкая задача, когда я пытаюсь сдерживать сразу столько внутренних реакций.

Тяжелый взгляд Димы, едва скользнув по гостиной, практически сразу же останавливается на мне, и воздух моментально превращается во взрывоопасный газ.

Его глаза, бешеные и требовательные, сначала, как обычно, пригвождают меня к месту. А потом резкими и острыми, будто взмахи лезвия, росчерками проходятся по всему телу.

Мое сердце тормозит. Стоит так долго, что в груди возникает жгучая боль. Наверное, было бы лучше, если бы она стала финальной, потому что, когда запуск мышцы все же происходит, в попытках компенсировать промедление, она принимается так яростно намахивать, что просто невозможно выдерживать без слез.

Да… Мой взгляд увлажняется. А глазные яблоки становятся настолько горячими, что кажется, вот-вот начнут плавиться.

Выдав бесцельную суету в движениях, в итоге все же накладываю на руки арест, скрещивая их на груди.