— Пойдем, — потянул меня за собой компаньон. — Я знаю, где это.

XIII

Орехи оказались похожими на грецкие, а болтун-спаситель — чем-то вроде проповедника. Был он кряжистый, с окладистой бородой, и по крайней мере внешне на высокое звание болтуна-спасителя тянул вполне. Мы нашли его на берегу озера возле кучки орехов, которые он разламывал при помощи ножа.

— Да, поистине так, — сказал он, выслушав нас. — Зрел я очами своими мальчика и зрел змея. И говорил он со мной. И рёк мне змей…

— Что рёк? — спросил я. Торопливо спросил. Очень знать хотелось.

— Да ерунду всякую рёк. Похоже, он сомневался в чём-то. Очень, знаете ли, многоречивый змей попался.

— А ты просвети нас, — неторопливо сказал мой компаньон, умащиваясь на оранжевом бережку оранжевого озера. — Что за ерунда, куда пошёл, что делал.

— Да говорил, дорога начатая должна быть закончена, — убавил пафоса болтун-спаситель. С хрустом лопнул очередной орех. — Иначе это будет без толку — кому нужна дорога, которая никуда не привела? И если судьба даёт возможность сделать себя таким, каким ты хочешь быть, то надо не раздумывая за соломину эту хвататься, и тогда, может, спасешься и исполнишь то, для чего рождён был.

Всё это лирика, а нам нужны факты, подумал я.

— Когда это было?

— Вчера утром беседу эту вели мы. (Крак! еще один орех.) Ежели тебе сильно их увидеть надо, то может ещё и успеешь.

— Так разве они не ушли? — спросил я.

— Не должны, — сказал болтун-спаситель. — Он сказал, что им тут надо побыть, чтобы впитать в себя этот мир. Так, что ли… — и уже уверенно: — Да, что-то в этом роде. Такой вот бред.

Крак!

Бред ли, ой ли, подумал я.

— Пошли, — сказал я, глянув на компаньона.

— Многие в этом мире не доходили до цели, поелику недослушав до конца людей разумных и дороги не разузнав, к цели своей летели, думая, что летят точно, а сами, аки стрела, пущенная с небрежением, понапрасну силу тратили, — сказал проповедник внушительно.

Крак!

— А и в самом деле, — сказал компаньон, — куда нам пойти-то?

— В роще они, — сказал проповедник.

Мой компаньон тут же упруго вскочил, подошёл ко мне и протянул сложенные пригоршней ладони:

— Возьми.

Камушки.

Полупрозрачные. Оранжевые. Окатанные волной.

На вид совершенно обычные, похожие на округлые стекляшки. Таких под ногами у нас — целый берег.

— Возьми, — сказал болтун-спаситель.

— Зачем мне это? — спросил я.

— Не отказывайся от того, что судьба посылает. Грех!

— Давай, давай, — сказал мой компаньон, ссыпая камушки в карман моего халата. — У нас это пыль под ногами, а там, куда ты уйдешь, кто знает… А выбросить всегда успеешь.

Да хрен с вами! подумал я, привязались с этими камешками… Есть дела поважнее.

— Где эта роща?

XIV

— Они были здесь.

Компаньон мой расторопно исследовал полянку. Остатки костра — компаньон сел на корточки и сильно дунул на подернувшиеся пеплом угли. Пепел закружился, срываясь с угольев, и те засветились последним блеском умирающего огня.

— Ещё теплый.

Я смотрел на него — надежда была только на него, следопыт-то из меня тот еще. До сих пор как-то удачно всё складывалось: и было кому подсказать, и ясно было, что делать. А что теперь? — я совершенно не представлял.

Компаньон осмотрел траву вокруг кострища.

— Картошку пекли, — это он поднял и зачем-то понюхал пригорелые кожурки. Прошелся по поляне, постепенно удаляясь от кострища по спирали.

— Здесь они спали, — ткнул пальцем в кучу привядшей травы. Присел на корточки. — Не пойму, как они столько сена наготовили… Не руками же рвали.

Взял травинку и, разглядывая рваный кончик, добавил задумчиво:

— Хотя, может, как раз руками.

Когда он добрался до края поляны, туда, где росла высокая трава, я уже и не смотрел на него, но тут он сказал:

— А вот и змей.

Из высокой оранжевой травы, большими оранжевыми немигающими глазами, сквозь очки на нас смотрела большая оранжевая змеиная голова.

Я вскочил на ноги и решительно зашагал к бабайке. В том, что это был мой знакомый медвежонок, странным образом обернувшийся змеем, я нисколько не сомневался. Злоба душила меня так, что сердце моё бухало, отдаваясь в виски, в кончики сжатых в кулаки пальцев, в колени, дрожащие от нервного возбуждения.

— Г-где мой сын, сука!