Я схватил небольшой булыжник (оружие пролетариата, вспомнилось совершенно не к месту) и запустил его в ближайшего краснокожего копьеносца.

Навыки старого вэпээмщика*** не подвели — я попал чуть повыше затылка. (***ВПМ — военно-прикладное многоборье). Медно-красные ноги подогнулись, незадачливый черепахоненавистник выронил копьё, упал — сначала на колени, потом обхватил голову руками и уткнулся в песок. Какой-то уголок моего сознания фиксировал, как течёт тёмно-красная кровь меж медно-красных пальцев на красный песок, а сам я уже нёсся судорожными прыжками к лежащему на песке копью. Второй копьеносец повернул голову в мою сторону — всё, что он успел сделать, и я увидел, как расширились его глаза, как плеснулось в его глазах смятение и, бездумно наплевав на валяющееся копьё, с полного бега, как заправский регбист, я врезался в его корпус. Мы упали, я тут же вскочил и бросился назад. Схватил древко двумя руками и развернулся, выставив широкое лезвие вперед. Краснокожий воин тоже успел вскочить и теперь стоял, напружинившись, и смотрел на мой халат.

Пат, подумал я.

Он не нападёт первым, потому что не понимает, с кем имеет дело. Мне же нападать первым попросту глупо. До сих пор мне везло, но если дело дойдет до схватки, он быстро поймет, что на копьях я полный ноль.

Так мы стояли, выставив копья наизготовку, и между нами лежал, обхватив голову, человек. И тогда мой враг (враг? как легко мы делим людей — наши, не наши) взял копье в левую руку и опустил его почти до самой земли, но не положил его на песок, а так, словно припав к земле, медленными шагами двинулся к раненому товарищу. Я так же медленно сделал несколько шагов назад.

Не отводя взгляда, он помог своему товарищу встать. Закинул его руку себе за голову.

— Неаккуратно, — сказал он. — Очень неаккуратно.

И они пошли прочь.

Черепаха крутанулась волчком, завращалась на ребре — это походило на какой-то кошмарный нижний брейк — и плюхнулась на живот. Тут же высунула голову — не с той стороны, с которой я ждал, посмотрела на меня и проворчала:

— А время идёт, между прочим. И по-прежнему опаздываешь ты, а не я.

Я посмотрел на уходящих краснокожих. Они находились уже на середине склона.

— Они не вернутся, — сказала черепаха.

И я полез в стол.

На этот раз гроб оказался намного короче. Уже через минуту впереди забрезжило круглое отверстие, через которое я вывалился в новый мир.

3. Оранжевый бег

I

По глазам ударило ослепительно оранжевым.

— Кто-то пришёл из чрева черепахи!

— Да отойдите вы! Расступитесь!

— Пусть он покажется!

Я вскочил на ноги.

Да, похоже, в этом мире мне будет с кем общаться.

Мир был оранжев, неистово ярок и довольно многолюден. Оранжевое море, оранжевое небо, оранжевая мама, оранжевый верблюд. Без всякого удивления, машинально, я отметил, что халат на мне — грязно-белый. Несколько человек, надо полагать, они и орали, стояли, глядючи на меня. А все остальные куда-то бежали. В полный мах. Трусцой. Торопливым шагом. Каждый в свою сторону.

Поглядев за спину, я понял, почему туземцы назвали меня пришедшим из чрева черепахи. Для них всё выглядело именно так — я действительно выпал из пасти каменной черепахи. Большой, тёмно-оранжевой, почти багровой черепахи.

— Эй, — сказал я. — Я хочу пить!

Наверное, это будет апельсиновый сок.

Ага, счас.

Я будто выстрелил из стартового пистолета. Все они сразу зашевелились и пошли по своим делам. Точнее, побежали.

Остался один туземец.

Всего один.

Но зато не самый плохой на вид. Ладный, подвижный, с точными движениями, рослый, на полголовы выше, чем я, он с бесцеремонным любопытством рассматривал меня.

Подошёл поближе.

— Это что? — туземец ухватился цепкими пальцами за ворот халата.

— Халат, — ответил я.

— Халат. Да, конечно. Халат.

— Одежда.

— Одежда. Конечно, одежда. Хорошо, идём.

— Куда?

— Ты что, мне не веришь?

— Да я тебя даже не знаю!

— Ну да. Ты же меня не знаешь! С чего тебе мне не доверять?

А в этом есть своя логика, не правда ли?

— Куда мы так несёмся?

— Сначала зайдем ко мне, а там видно будет. — Мой новый знакомый передвигался очень быстро, почти бежал.

— Что видно? — в груди моей уже кололо, хрипело и свистело: я с трудом выдерживал предложенный темп.

— Что будет. Никогда ведь не знаешь, что будет, — тело его выражало досаду, что вот так небыстро приходится двигаться, но сам он, похоже, этого не осознавал. — Пришли. Вот мой дом.

И он показал на… наверное, хижину. Это было правильно, потому что признать в этом сооружении дом было сложно. Очень самобытное было сооружение. Бревна, камни, обрезки досок, какие-то непонятные предметы — ощущение было такое, что, сооружая этот объект, строители брали то, что попадалось под руку. Потом я убедился, что подобных архитектурных взглядов здесь придерживаются многие.