Будь наше знакомство с ним поосновательнее, симпатизируй я ему больше, я отвела бы его в сторону и выпытала все как есть. Но он мне безразличен. И потом, мне есть над чем поразмышлять и кроме него.

В тот день Гренвил к обеду не вышел.

— Он устал, — сказала мне Молли. — Хочет полежать. Может быть, к ужину он отдохнет и присоединится к нам. А пока Петтифер отнесет ему обед на подносе.

Итак, обедали мы втроем. Молли переоделась в изящное шерстяное платье, украшенное двойной ниткой жемчуга. Она объяснила, что собирается к друзьям в Фоберн поиграть в бридж. Она надеется, что я найду, чем себя занять.

Я сказала, что разумеется и что все в порядке. Мы улыбались друг другу через стол, а я все думала, неужели действительно она сказала Андреа, что моя мать — гулящая, или это сама Андреа так истолковала какое-то ее туманное и полное намеков высказывание о моей матери. Я надеялась, что правда — второе, но все же нехорошо, что Молли посчитала нужным обсуждать Лайзу с Андреа. Сейчас мамы нет, а была она такой очаровательной, такой занятной. Почему бы не позволить ей такой всем и запомниться?

Пока мы сидели за столом, погода снаружи переменилась. Поднявшийся западный ветер с огромной скоростью нагнал тучи, голубое небо заволокло серым, солнце скрылось, а потом начался дождь. На бридж Молли уезжала на своей малолитражке, когда дождь уже лил. Уходя, она пообещала быть дома к шести. Андреа, возможно, утомленная утренними физическими усилиями, а скорее, изнывая от скуки в моем обществе, удалилась к себе в комнату с новым своим журналом. Оставшись в одиночестве, я стояла у лестницы, размышляя, чем бы себя занять. Тишину пасмурного дня нарушало лишь тиканье дедовых часов и негромкие хлопотливые звуки, шедшие из кухни и производимые, как это выяснилось после моего расследования, Петтифером: сидя за деревянным столом в буфетной, он чистил серебро.

Когда я сунула голову в дверь, он поднял взгляд.

— Привет. Не слышал, как вы вошли.

— Как дед?

— О, он чувствует себя неплохо. Просто устал немного после всех волнений вчерашнего дня. Мы подумали, что ему будет полезно чуть-чуть расслабиться. Что, миссис Роджер уехала?

— Да. — Я пододвинула стул и уселась напротив Петтифера.

— То-то я слышал, как отъезжает машина.

— Хотите, я вам помогу?

— Это было бы очень любезно. Знаете, эти ложки приходится тереть и тереть замшей. Просто непонятно, откуда берутся все эти пятна и грязь. Впрочем, понять можно. Это все морская сырость. Нет ничего хуже для серебра, чем эта сырость.

Я принялась за серебряную ложку, старую, истончившуюся от времени. Петтифер взглянул на меня поверх очков.

— Забавно видеть вас здесь после стольких лет. Ваша мама пропадала у нас в кухне. Когда Роджера отправили в пансион, ей и поболтать-то стало не с кем. Вот она и пристрастилась здесь время проводить. Училась пироги печь. Миссис Петтифер ее учила. И висту учила тоже. Мы славно здесь время коротали. А вот в такие дни она на плите все гренки жарила. Той плиты сейчас нет, новую купили, хорошую плиту… только старая была уютнее — конфорки с решетками, ручки медные, всегда начищенные…

— Сколько вы уже здесь, в Боскарве, а, Петтифер?

— Да с самого начала, как только командир купил это имение в тысяча девятьсот двадцать втором году. В том году он из флота демобилизовался, решил художником стать. Старой миссис Бейлис это было как нож острый. Три месяца или даже больше она с ним не разговаривала.

— Почему же она так к этому отнеслась?

— Вся ее жизнь была связана с флотом. Ее отец командовал «Неодолимым», когда командир был всего только старшим лейтенантом. Так они и познакомились. И поженились на Мальте. Красивая была свадьба — скрещенные мечи, и все такое. Для миссис Бейлис флот — это было все. Когда командир объявил, что уходит из флота, такое началось, такие пошли скандалы, но даже это не могло заставить его изменить свое решение. И мы покинули Мальту на веки вечные, как говорится, и командир нашел этот дом, и мы все сюда переехали.

— И вы здесь жили безвылазно?

— Почти. Командир поступил в Слейд, и, значит, ему приходилось работать в Лондоне. Он приобрел себе маленькую гарсоньерку возле Сент-Джеймсского дворца, и когда он отправлялся в Лондон, я ехал с ним, ну, чтобы за ним ухаживать, приглядывать, а миссис Петтифер оставалась здесь с миссис Бейлис и Роджером. Вашей мамы тогда еще на свете не было.

— Но когда он окончил Слейд…

— Вот тогда он совсем сюда перебрался и построил мастерскую. Тогда он лучшие свои картины написал. Чудесные картины — морские пейзажи, там краски такие яркие, холодные, прямо чувствуется ветер и соль на губах…

— В доме много его картин?

— Не так уж и много. Та, что с рыбачьей шхуной, — над камином в столовой, один-два черно-белых рисунка в верхнем коридоре. И в кабинете найдется картины три-четыре, да еще есть несколько в той комнате, где спит миссис Роджер.

— И еще одна в гостиной.

— Да, конечно. Дама с розой.

— Кто была эта дама?

Он не ответил, возможно, сосредоточившись на своей работе — он тер вилку с таким усердием, словно вознамерился стереть с нее узор.

— Кто же она была? Та девушка на картине?

— А, — сказал Петтифер. — Это София.

София. С того мгновения, когда мама вскользь упомянула это имя, мне хотелось разузнать о Софии, а сейчас Петтифер таким тоном заговорил о ней, так буднично…

— Эта девушка позировала командиру. Кажется, она начала ему позировать в Лондоне, когда он был еще студентом, а потом она иногда приезжала сюда летом. Останавливалась в Порткеррисе и позировала всем художникам, кто готов был ей платить.