Но я не добежал до нее.

В мгновение ока отключилось сознание, и я не почувствовал даже как коснулся земли.

2. В Мидвиче все спокойно

Как я уже говорил, 26-го в Мидвиче все было спокойно. Я очень внимательно изучал обстоятельства дела, и могу сказать практически о каждом, где он находился и что делал тем вечером.

Постояльцы "Косы и Камня", например, заперлись в своих номерах. Несколько молодых людей уехали в Трейн в кино - в основном те же, что и в прошлый понедельник. На почте мисс Огл мирно вязала около коммутатора, как всегда предпочитая радиопередачам чужие телефонные разговоры. Мистер Таппер, который служил раньше садовником, а потом выиграл баснословные денги в футбольный тотализатор, пребывал в дурном настроении из-за своего телевизора, у которого снова отказал красный цвет, и ругался при этом так, что его жена не выдержала и ушла спать. В одной или двух лабораториях, переведенных на Ферму, все еще горел свет, но в этом не было ничего странного - некоторые ученые частенько засиживались за своими таинственными экспериментами до поздней ночи.

Жизнь текла как обычно, хотя даже самый рядовой день для кого-то может быть особенным. Например, как я уже говорил, 26-е - день моего рождения, поэтому наш коттедж был закрыт и не освещен. А в поместье Кайл именно в этот день мисс Феррелин Зеллаби заявила мистеру Алану Хьюзу, в то время лейтенанту, что пора бы по-дружески сообщить ее отцу об их помолвке.

После некоторых колебаний Алан позволил провести себя в кабинет Гордона Зеллаби, чтобы посвятить старого джентльмена в суть дела.

Хозяин поместья удобно расположился в большом кресле, закрыв глаза и склонив вправо изящную седую голову, так что на первый взгляд могло показаться, что он спит, убаюканный прекрасной музыкой, заполняюшей комнату. Но впечатление оказалось обманчивым - не говоря ни слова и не открывая глаз, Гордон Зеллаби указал левой рукой на другое кресло и приложил палец к губам, требуя тишины.

Алан на цыпочках прошел к указанному креслу и сел. Последовала пауза, в течение которой все заготовленные слова вылетели у него из головы, и следующие десять минут Алан изучал обстановку комнаты.

Одну стену от пола до потолка занимали книжные полки, а вдоль других стен стояли шкафы с книгами, так что место оставалось лишь для больших окон, входной двери, камина, в котором горел приятный, хотя и не столь уж необходимый, огонь, и проигрывателя. Один из застекленных шкафов был отведен под издания трудов самого Зеллаби, в том числе и на других языках; на нижней полке было оставлено место для новых поступлений.

Над шкафом висел набросок мелком, изображавший красивого молодого человека, в котором, несмотря на прошедшие сорок лет, все еще легко было узнать Гордона Зеллаби. На другом шкафу стояла бронзовая статуэтка, в которой было увековечено впечатление, произведенное им на Эпстайна* примерно двадцатью пятью годами позже. На стенах висели несколько портретов знаменитостей с автографами. Место над камином и возле него было отведено для семейых реликиквий.

_______________________________________________________

Эпстайн Джейкоб (Jacob Epstein, 1880-1959) - выдающийся американский скульптор. C 1905 г. жил в Лондоне и Париже.

Вместе с портретами отца, матери, брата и двух сестер, там имелись изображения Феррелин и ее матери (миссис Зеллаби номер два), а также сводных брата и сестры Феррелин и их матери (миссис Зеллаби номер один).

Портрет Антеи (нынешней миссис Зеллаби, номер три) стоял на главном предмете в комнате - большом, обитом кожей, письменном столе, за которым Зеллаби создавал свои труды.

Разглядывая книги, Алан подумал о том, не выбрал ли он слишком неподходящее время для визита - судя по всему, именно сейчас Зеллаби вынашивал замысел очередного произведения, чем и объяснялась его некоторая рассеянность.

"О, он всегда такой, когда что-то обдумывает, - объясняла Феррелин.
– Он словно отключается. Иной раз уйдет на прогулку, и забредет так далеко, что сам не может понять, где находится, и звонит нам, чтобы прислали машину... ну, и так далее. Немного утомительно, но все приходит в норму, как только он начинает писать. Тогда надо только следить, чтобы он вовремя поел и все такое."

Обстановку комнаты - удобные кресла, приятное освещение, толстый ковер - Алан воспринял как практическое воплощение взглядов ее хозяина на безмятежную жизнь. Он вспомнил, что в книге "Пока мы живы" единственной книги Зеллаби, которую он читал, - автор расценивал и аскетизм, неумеренность равно как проявления неприспособленности к жизни. Алан помнил, что книга была интересная, но довольно мрачная; автор видно забывал, что новые поколения, как правило, и динамичнее, и дальновиднее своих предков.

Наконец, музыка стихла. Зеллаби, нажав кнопку в подлокотнике кресла, выключил проигрыватель, открыл глаза и взглянул на Алана.

– Надеюсь, вы меня извините, - сказал он.
– Мне кажется, что музыку Баха нельзя прерывать. Кроме того, - добавил он, поглядев на проигрыватель, - мы никак не можем окончательно привыкнуть к этим новшествам. Становится ли искусство музыканта менее достойным уважения оттого лишь, что он каждый раз не исполняет свою музыку сам? Что есть вежливость? Должен ли я считаться с вами, или вы со мной, или мы оба должны считаться с гением - пусть даже давно умершим? Никто нам этого не скажет, и мы никогда этого не узнаем. Мир книжного этикета рассыпался в прах еще в конце прошлого века, и с тех пор нет правил, которых стоило бы придерживаться, имея дело со всеми этими новыми изобретениями. Нет даже правил, которые личность могла бы нарушить, что само по себе является ударом по свободе. Довольно грустно, вам не кажется?