В моей голове пронеслось: а что, если я сейчас не смогу выкрутиться? Что будет с Гришей? Что будет с Марфой, которая доверила мне деньги? Что будет с этим пацаном-подмастерьем, который смотрит на меня так, будто от моих действий зависит его вера в справедливость? А ведь зависит. И это страшнее, чем любой удар.

А мужик тем временем, проверив на зубок, точно так же делал пацан, сунул двухкопеечную монету в карман.

— Ну, так что, щенок? Как откупаться будешь?

— Говорю же, отпустите, и я отработаю.

— Такому, как ты я никогда не поверю. Такому обмануть — раз плюнуть. За душой у тебя ничего. Что тебе терять? Сбежишь и ищи ветра в Диких Землях, — он хохотнул, видимо, это была какая-то шутка.

Мужик смачно плюнул себе под ноги, выражая своё отношение и ко мне, и к моим предложениям.

— В общем так, щенок. Две копейки я тебе зачту. Мешок стоит четыре, но ты украл его на позапрошлой неделе, а это значит процент набежал. Считай, ещё четыре копейки должен. Вот только я сильно сомневаюсь, что ты отдать их сможешь.

Мужик встряхнул меня за воротник так, что одежда затрещала по швам. А свободной рукой почесал затылок, делая вид, что о чём-то задумался.

— А может, мне тебя чёрным сдать? — словно откровение выдал он. — А? Как тебе идея?

Мужик снова хохотнул. Он явно чувствовал себя хозяином ситуации и сейчас попросту измывался.

— Те за тебя хоть две-три копейки дадут. Мало, конечно, но хоть расходы покрою. Тебя, конечно, в Дикие Земли отправят, уж об этом я озабочусь. Хоть оно и непонятно, где лучше. Может, в артели с тебя не одну, а три шкуры спустят.

Я слушал этот трёп и понимал, что к чёрным мне никак нельзя. И даже не потому, что мне не хочется выяснять, что они делают в Диких Землях с беспризорниками, а потому, что тогда всей моей новоиспечённой мечте крышка. Не будет никакой школы, тренировок и помощи несчастным подросткам. Не будет доверия со стороны Марфы и налаживания способов добычи пищи, выполняя мелкие поручения по городу. Ничего этого не будет. И всё потому, что Огрызок когда-то украл. А мало ли что он ещё успел натворить?

Мир таков, что, даже если у тебя в нём нет прошлого, это ещё не значит, что у кого-то к тебе нет неоплаченных счетов. Но самое страшное, твоё слово в нём ничего не значит. Оно — пустой звук. Ему никто не верит! Даже паршивый угольщик, который, я даже не сомневался, дурит своих покупателей, как пить дать.

Я украдкой взглянул на Гришу, который от переживаний вышел из-за угла подворотни и сейчас стоял в проулке, заламывая руки, не зная, что ему предпринять. Посмотрел на пацана-подмастерья. Он опустил голову, и я видел, как его плечи напряжены. Он ждал. Всего лишь мгновение, и этот взрослый мир раздавит очередного ребёнка. Сделает из него послушную марионетку или труп. А может, и то и другое одновременно — раба, который будет перетаскивать мешки до тех пор, пока не свалится от истощения. И если я сейчас сдамся, если не смогу как-то выкрутиться, то проиграю не только сегодня. Я проиграю будущее. Своё и этих детей.

Как же это обидно… даже как-то по детски обидно, может то примешались чувства памяти этого тела, уж не знаю. Мне не верит продавец угля. Не поверила Марфа, по крайней мере, в начале. И с этим мне предстоит жить. Предстоит бороться не только со слабостью, холодом, воровством и жизнью сироты, а ещё и со сложившейся системой, где слово беспризорника ничего не значит, где мастер может нещадно эксплуатировать своего подмастерья, и где сама жизнь подростка стоит меньше, чем мешок угля.

— Эй! — крикнул угольщик пацану, который так и стоял недалеко, понурив голову. — Чего стоишь? Беги в отделение артели. Зови чёрных! Да поторапливайся, не то не видать тебе сегодня пайки. Голодным у меня останешься, голодранец!

Пацан не сдвинулся с места. Я слышал, как он сопит, видел, как напрягся.

— Ты чё, меня не понял, черныш?

От этих слов пацан дёрнулся, как от удара мощной пощёчины.

— Вали, давай! — рявкнул угольщик.

Мысль, что если я сейчас ничего не предприму, то мои планы, мечты, карьера наставника попросту никогда не состоятся. Но что я могу?

Подмастерье не двигался.

— Я тебе сказал?! — орал угольщик. — Ну! Вперёд!

Пацан втянул голову в плечи и развернулся.

Я видел, как от напряжения вся его тощая фигурка сжалась, превратившись в камень. А щека дёргалась от нервного тика. Похоже, «черныш» не просто прозвище. Точнее, неспроста оно. Да и к работе с углём не имеет отношения. Я вспомнил, как Кость в разговоре произнёс это слово. И оно означало засланного казачка от чёрных. Что-то за этим стояло. Не на пустом месте подмастерье дёргался.

Но сейчас это было не так важно. Сейчас у меня своих проблем вагон и маленькая тележка. И решать их за меня никто не будет.