ГОБНАТЬ: Ох, Кать, что ж это ты такое говоришь-то? Не хотела бы я, чтобы ты во мне так души не чаяла, раз такое можешь со мной сотворить!

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Гобнать! Не видала, Нора не подошла?

ГОБНАТЬ: Да вот же она, как раз заходит в дверь. Она уж меня просила, чтоб я ее дождалась, да только я боялась упустить даже самую малость из сказки про Шенну.

НОРА (входит): Теперь видишь, Гобнать, стоило тебе меня подождать.

ПЕГЬ: Добро пожаловать, Нора! Не бойся, ты ненамного от нее отстала. Ну, девочки, подвигайтесь ближе к огню, а то вечер зябковат. Вот так! Теперь-то, думаю, нам будет уютно.

ГОБНАТЬ: Гляди, как славно Шила примостилась возле Кать и не боится, что ее будут шпынять!

ШИЛА: Послушай, Кать, как его зовут?

КАТЬ: Эманн.

ШИЛА: И отец его Эманн, стало быть, малыш-то у нас – Эманн-младший. Эманн О Флинн-младший. Замечательное имя, Кать, поздравляю!

НОРА: И Шенну я тоже поздравляю, Пегь. Ведь он получил кошель и может им пользоваться сколько душе угодно. Но как же он расстался с тем бродягой? А может, он с ним вовсе и не расстался?

ШИЛА: Боюсь я, не по-хорошему он с ним расстался.

ПЕГЬ: Не расстался он с ним, покуда оба не дошли до дома Шенны. А едва они двинулись к деревне, Шенна снова заметил того же ребенка – с буханкой хлеба под мышкой. И выглядел тот так же, как в первый раз, когда сапожник его встретил. Посмотрел на Шенну с благодарностью, а потом пропал из виду.

Вскоре после увидал Шенна босоногую женщину – та глянула на него признательно и разжала правый кулак так, чтобы заметил он шиллинг посередке ладони, а после исчезла из виду, в точности так же, как и дитя.

Еще чуть погодя приметил Шенна, что идет перед ним по дороге бедняк, которому он отдал первый шиллинг. Бедняка Шенна видел со спины, но все равно распознал его. «Интересно, – подумал он, – сохранил ли он свой шиллинг, как женщина сберегла свой, а малыш – буханку?»

И стоило Шенне об этом подумать, как нищий повернулся к ним лицом. На глазах у него показались две большие слезы. Он протянул руки и раскрыл ладони, чтобы Шенна посмотрел, – и обе они были пусты. Едва это увидав, Шенна украдкой взглянул на Черного Человека, но, как ни глядел, не заметил у того никакого интереса. Тот и виду не подал, что заметил нищего. Когда Шенна обернулся, бедняк исчез.

Они направились дальше, и ни один не проронил ни слова. Наконец подошли к дому. Повстречался им сосед и поздоровался с Шенной:

– Бог и Мария тебе в помощь, Шенна, – сказал он. – Рано же ты сегодня возвращаешься домой из города, да к тому же в одиночестве!

– Да у меня и дел-то никаких не было, – ответил сапожник и снова покосился на Черного Человека. Тот не выказал никакого интереса к разговору, и тогда Шенна понял, что сосед его не заметил.

Они вошли в дом. Стул по-прежнему был там же, возле очага, и ничуть не сдвинулся с того места, где Шенна оставил его поутру. И мешок висел все там же, где Шенна видел его утром, когда зачерпнул оттуда последнюю горсть муки. Черный Человек взглянул и на стул, и на мешок, а после посмотрел на Шенну.

– Передвинь его, – сказал он.

Шенна подошел и положил руку на спинку стула.

– О! – воскликнул сапожник. – Он застрял!

Взялся Шенна за стул двумя руками, но его не удалось подвинуть ни туда, ни сюда.

– Ух ты, – удивился он. – Засел крепко, все равно что ручка на киянке!

– Подвинь мешок, – сказал Черный Человек.

Шенна подошел и ухватился рукой за мешок. Тот будто вмерз в стену – прочно, словно камень в глыбу льда. Шенна замер и опустил голову.

– Ну вот, – сказал он. – Вот я и влип так, как никогда раньше. Никто в мире и на целом свете не подскажет теперь, что же мне делать. Ни пять райских небес, ни девять чудес не подскажут, что делать! Как бы я ни старался, кто-нибудь все-таки зайдет и сядет сюда, как бы ни силился я его удержать! А тогда уж вся родная округа на меня ополчится. Забьют меня собственной плитой от очага без всякой пощады и жалости! А может, твоя милость, как раз ты в силах снять с них это проклятие?

– «Может, как раз я в силах снять с них это проклятие», – едко заметил Черный Человек. – После того, как кое-кто сам его наложил и проклял тех людей от всего сердца. «То-то я над ними стану потешаться!» Ну и где теперь твоя потеха?

– Потеха вышла ужасная, признаю. Но пусть и так, негоже тебе тыкать мне этим в лицо. Верно, сам ты никогда не совершал промашек. А кто же та женщина, что тебя разорила?

– Постой! Постой, Шенна! Эту промашку мы оставим в покое. Я сниму с них проклятие при условии, что ты вовек не проговоришься ни живому, ни мертвому о сделке, что заключена между мною и тобой.

– Будет тебе такое условие, с удовольствием, – согласился Шенна. – Не изволь сомневаться, у меня нет ни малейшего желания говорить об этом с кем-либо. Я-то как раз боялся, что ты сам всем разболтаешь, но если желаешь, чтоб мы оба хранили сделку в тайне, то я всем доволен.

Черный Человек подошел, склонился над стулом и большим пальцем правой руки очертил вокруг него на земле круг, и Шенна заметил, что от того места, где касался палец земляного пола, поднялся дым, будто очажный, а палец оставил на земле след, словно от раскаленной железной иглы.