И вдруг… Херак. На втором этаже загорается свет.

Зависаю. Кислород, словно комок гребаной шести, застревает между горлом и легкими.

Слышатся шаги. Точнее, шлепанье босых ног.

Да все верно. Ожидаемо. Не могла же Шмидт в самом деле смыться.

Но мое сердце, воспользовавшись ручным, мать вашу, тормозом, будто машина, над которой я потерял управление, уже валит боком в кювет.

Краем глаза цепляю момент, когда врубается сенсорная подсветка лестницы, однако полноценно повернуться не могу. Тело будто намертво заклинило. Паралич с головы до ног, как бы мозг не бил тревогу.

Пялюсь на собак, словно эти шкуры могут дать подсказку. Те в свою очередь, взбудораженно дергаясь и переминаясь, таращатся на меня. Не дождавшись команды, заряжают новую перепевку, в которой каждый из них стремится взять октаву повыше.

Шикарно, блядь. Прям оркестровка моего внутреннего раздрая.

Шаги становятся ближе. Тихие и замедляющиеся, вбиваются в мое сознание, как ржавые гвозди.

— Чарльз! Диккенс! — радостно вскрикивает Шмидт.

Лишь после этого, судя по звукам, переходит на бег. Псарня, не в силах более ждать, срывается ей навстречу.

Пространство взрывается шумом — восторженный лай собак перемешивается со звонким смехом Лии.

Я остаюсь неподвижным. Каменный. Немой. Нерушимый. Но внутри все вибрирует, будто это не собаки, а я сам рванул с места.

Фрустрирую, сука, секунд десять. Не меньше. И это, искренне вам, блядь, говорю: самое страшное в жизни онемение. Когда кажется, что от потуг на движение проснешься. Проснешься уже в другом измерении.

Но и не шевелиться нельзя. Аккуратно вынуждаю себя выйти из этого проклятого фриза. Мышцы отзываются так медленно, словно я годами не приводил эти механизмы в движение.

Шаг. Второй. Каждый новый кажется громче. И хоть мир все еще ощущается вязким мороком, не останавливаюсь, пока не подхожу к бару.

На автопилоте хватаю бутылку — массивную, да до хера стильную. Сука, прям арт-объект. А толку? Элитарное дерьмо с привкусом власти сегодня отдает такой горечью, что глотать его — как будто жевать стекло. Но я все равно пью, потому что выхода нет.

Лишь после этого рискую поднять взгляд.

Едва выхватываю Шмидт, толпой откидываются нервы. Оставшаяся чернь поднимает такой ебанутый ажиотаж, что мне срочно требуется дозаправка. В этом первая бочина[1] и проявляется: еще до того, как новая порция алкашки влетает в систему, кровь в венах проходит ферментацию. А уж дальше… Жар разливается по телу взрывоопасной смесью, готовой от малейшей искры рвануть.

Фиалка. Треклятая Фиалка.

Растрепанная, раскрасневшаяся, в халате банном… До одури, сука, уютная.

Хуй знает, на что я, блядь, надеюсь, позволяя себе находиться рядом с ней. Столько веры в себя, аж смешно.

То ли халат огромный, то ли Шмидт такая мелкая… Пока обнимается с псарней, ворот распахивается и съезжает одной половиной с плеча. Ей же, вероятно, настолько пофиг на обнаженку, что в отвороте даже показывается та самая грудь, которую я когда-то, по своей тупости, называл ничтожной. Называл, потому что вкатило слету так, что мозги вместе с ногами отказывали. А позже, как ни пытался сопротивляться, крышу напрочь сорвало.

Сейчас на теле Шмидт сотни грязных меток. Это углубляет мою боль, усиливает ярость, но, мать вашу, не умаляет похоти. И это с моей-то ебанутой брезгливостью! Адская варка ненависти и желания — это диагноз. Есть ли шанс вывести эту хрень из организма? Гарантий никто не даст. Однако я намерен использовать Фиалку по полной. Если не как спасительный антибиотик, то хоть как предсмертный обезбол.

Срастаясь плотью с маской лютого цинизма, вливаю в желудок третью порцию бухла.

Натешившись встречей со своей незабываемой хозяйкой, шкуры разбегаются, чтобы изгадить весь, сука, дом. Это так же очевидно, как и все, что происходит здесь и сейчас. Но я не препятствую. Горящим взглядом прослеживаю, как Шмидт, напоказ смутившись, спешно поправляет чертов халат, поднимается с колен и медленно, явно неохотно, шагает ко мне.

До барной стойки не доходит. Прислоняется к грубой кирпичной колонне и застывает. Смотрит так, словно ждет, что я достану ствол и, как истинный психопат, начну из него палить.

— Я думала, ты от них избавился… Поразительно.

— Нихуя поразительного, — отбиваю я сухо. — Ты всегда была обо мне не лучшего мнения.

— Для меня поразительно, — настаивает, въедаясь взглядом, словно не против вытравить и то, до чего еще не успела дотянуться.

В лучших традициях, будто похрен абсолютно на все, пожимаю плечами.

— В коттедже, если ты не заметила, был капитальный ремонт. Временно их вывозил к Чаре. Кстати, тебе привет от Лизы, — все фразы выдаю ровно, с одной и той же интонацией. Улавливаются только паузы между предложениями. — Звала в гости, если ты снова не исчезнешь.

Шмидт не реагирует. Слишком матерая стерва, чтобы испытывать стыд или вину. Вестимо, что чувствует себя чересчур свободной, чтобы быть кому-то обязанной.

— Не исчезну, — сообщает тихо, почти шепотом.

Я вновь держу в руках бутылку, но сливать пойло в стакан не спешу. Взглядом, как на петле, приклеен к ней. Невозможно отцепиться.