Собранная сила замерла, застыла вокруг вторым куполом зала, огромным, прочным, послушным. Медленно завибрировала, рождая низкий, едва уловимый гул.

Я сосредоточился, меняя его, настраивая его странную мелодию так, чтобы что-то отзывалось внутри меня. Не только тело, не только сила, не только стихия, но и то, что глубже, то, что в основе. Ещё. Ещё. Глубже. Сильнее. Твёрже. Ещё твёрже и ещё протяжнее.

О-о-о-м… О-о-о-о-м-м… О-о-о-о-о-о-м-м-м…

Да, вот так, вот так.

Удовлетворённо улыбнувшись, я окончательно смежил веки, но через миг темнота вспыхнула светом — я погрузился в себя, повис в центре силы, всё так же скрестив ноги и выпрямив спину — полное духовное отражение внешнего тела.

Гулкое звучание, словно сотни, тысячи слуг собрались вокруг меня, сомкнулись плотными рядами и тянули с закрытыми ртами одну и ту же ноту, ощущалось и здесь.

Оно заполняло меня, отзывалось во всём вокруг.

Но этого было мало.

Вокруг не значит внутри.

Здесь и сейчас мне нужно глубже.

Я создал внешний звук, задал ноту, а теперь подстраивал тело под него, заставлял звучать пропитывающую его, образующую его силу, энергию. Всё вокруг это энергия, что лишь приняла какую-то форму. Горы, земля, деревья — это энергия Неба. И он сам это энергия Неба. Особенно он сам.

Когда-то это было сложно — заставить всё своё тело звучать. Когда-то было давно.

Десять вдохов ему понадобилось, чтобы заставить тело звучать.

Но этого тоже было мало.

Теперь нужно было идти ещё глубже.

Заняться основой основ.

Если всё вокруг и он сам, особенно он сам, это энергия, то центр этой энергии — это душа. Сердце всего, облёкшееся энергией в плоть и тело.

Сердце, которое стало слишком рыхлым и дырявым. Сила не даётся даром.

Это нужно исправить.

Вибрирующий тянущийся звук отозвался на приказ, сорвался, зазвучал в десятки раз сильнее, грохнул, обрушившись на тело и духовный образ.

А-а-а-а-м-м-м-ДАХ!

Энергия вне и во мне поднялась волной, хлынувшей глубже, туда, куда я не мог заглянуть при всём желании. Собралась в точку, сжалась, схлопнулась где-то в груди моего духовного образа, отдалась болью и отхлынула назад, прочь во все стороны с шелестом отступающей с берега моря волны.

ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Я торопливо, ловя ритм, поймал энергию, разогнал сначала прочь от себя, а затем в один миг развернул, вновь дополнив ударом души.

Дах!

ш-ш-ш-ш…

Дах!

Окончательно поймал ритм, в этот раз не гулкий, теряющийся в тишине пустых коридоров, а звонкий, чёткий, твёрдый.

Дах! Дах! Дах! Дах!

Сегодня я выдержал сто ударов.

Вынырнул из себя, жадно хватая ртом воздух, словно мне его не хватало, стискивая в кулаке халат на груди. Там, где ломило, терзало меня болью. Словно у меня могло там что-то болеть. Словно душа хранилась там. Смешно.

Формации и Массивы медленно угасали, засыпая. Линии бледнели, освобождаясь от остатков энергии, лишь в центре, подо мной, всё ещё ярко, алым сияли знаки формации. Той самой, что мне сегодня не понадобилась.

Я заставил себя выпрямиться. Заставил себя встать.

Холодно позвал, зная, что меня услышат:

— Риван.

И проснулся, жадно хватая ртом воздух. Мне, в отличие от безумного духа, дышать как раз было нужно.

Сел в постели, утёр со лба холодный пот. Ткань рубашки неприятно липла к телу, простынь под левой рукой тоже была влажной.

Проклятый сон.

Почему я каждый раз осознаю, что это сон, только произнося имя слуги?

Вопрос, на который я знаю ответ.

Грудь болела. Ровно там, где она болела во сне у безумного духа. В первый раз это меня пугало, пока я не понял, что это призрачная, несуществующая боль. Жаль, от понимания она не становится меньше.

Бросил взгляд на окно. Тьма была густой, непроглядной даже для меня, звёзд не видно за облаками, а солнце ещё даже не думает вставать. Проспал не больше тысячи вдохов, но уже не усну. Проверено.

Как проверено и то, как лучше всего избавиться от несуществующей боли и как лучше всего стереть из памяти этот дарсов сон.

Я встал, поменял рубаху, накинул халат, торопливо, морщась от того, насколько медленно отступает боль, перепоясался, держась за привычку, затянул предплечья тканевыми наручами отделения охранителей и выскользнул ночными коридорами в ночную темноту Академии.

Осторожным, быстрым шагом пересёк её кратчайшим путём. Ночной воздух был приятно прохладен, пах мокрой землёй и успокаивал разгорячённую кожу. Хмыкнул, на привычном месте обнаружив парочку учеников, и оттянул восприятие из той части сада. Они вон краснеют, держась за руки, а что будет, если узнают, что на них смотрят?

Путь мой закончился на краю обрыва, вдали от всех тренировочных площадок, в стороне от всех тропинок. Моё и только моё место. Впереди и внизу полный жизни лес, окружающий Академию, над головой алая крона клена и тёмное ночное небо, сзади доносится мерное шептание крохотного горного ручья, справа по склону вьётся лестница Академии.