Семью же Фроси спасали две коровы да десяток кур, молоко и яйца от которых Степанида Афанасьевна иногда ходила менять на другие продукты. На работу же Ефросинья устроиться никак не могла, мать строго запретила идти работать в кабаках да в торговле, а на фабрике и заводе мест не было, вот и крутились, как могли.

После готовки, Фрося помогла вымыть полы в нескольких кабинетах и в читальном зале, потом сходила за водой, а остаток времени сидела в комнате Федора, рассматривая картинки в непонятной её разуму книге.

С наступлением темноты на первом этаже послышался громкий смех, а затем и топот на лестнице. Это возвращались Федор и Глеб после политпросвещения масс в ближайшем из сел. Они громко смеялись и что-то доказывали друг другу, но по всему было понятно, что поездка удалась.

Первым в комнату вошел почти двухметровый Федор. Он встал у порога как великан, заслонив собою все вокруг, раскинув руки, произнес:

–Есть женщины в русских селеньях! С спокойною важностью лиц, С красивою силой в движеньях, С походкой, со взглядом цариц. Здравствуй, Фрося! Рад тебя видеть!

Он бросил шапку на диван и стал быстро снимать с себя старое облезлое пальто. Федор был своеобразный человек, его не возможно было не заметить, и не возможно было им не восхищаться. А вот за ним на пороге стоял скромно Глеб. Он мял шапку в руках и как будто не решался войти.

– Здравствуй, Федор. Здравствуй, Глеб – Глаша смущенно смотрела на него, пытаясь вспомнить, что она хотела сказать, но слова все, куда то исчезли, полопались в голове как мыльные пузыри.

Федор посмотрел на обоих, махнул рукой и произнес:

–Оставлю вас. Голодный как волк.

Глеб вошел комнату, пропуская друга, и как только дверь за ним закрылась, он бросил шапку на комод и сел рядом на стул, опустив голову:

–Пришла, значит…

–Пришла. Матушка не пускала, – Глаша сделала шаг к нему, но ближе подойти не посмела.

–Стало быть, ясности хочешь?– он наконец-то поднял голову и посмотрел на неё.

–Хочу.

–Ну, ты сядь, не мелькай!

Фрося неуклюже села на диван, теребя в руках платок, который упал с ее плеч:

– Глебушка, я против воли матушки сюда пришла…

–И что ж? – перебил её он, – От меня чего хочешь? Я человек свободный, я сам себе хозяин. А ты? Все от матушки зависишь, боишься её. А так дела не делаются. Я ждал тебя тогда. Всю ночь стоял. А ты? Нет, не пойдет так. Мала ты, видимо. Тебе подрасти надо.

–Глебушка, но ведь меня матушка…

–Хватит!– он резко встал с места – Устал! Все у тебя всегда не так. Сама ты себе не хозяйка. Дитё ты неразумное еще, а все туда же. Зачем же мне жена-ребенок? И я хорош! Заигрался я с тобой. Хватит! Дудки! Домой, Фрося, иди. Нечего нам больше тут обсуждать.

–Глебушка, но как же так? Ведь люблю я тебя…

– Любовь!– он язвительно повторил – Любовь! Знаешь ли ты, что это такое? Напридумала себе невесть что. А я вот не люблю. Не люблю. И словами такими не разбрасываюсь. Любовь у неё, посмотрите.

Она медленно встала с дивана, подошла вплотную к Глебу и посмотрела прямо в глаза.

– Ну чего смотришь?– спросил он – Серьезно я с тобой, а ты опять играешься. Передумал я на тебе жениться. Передумал. Другую я себе нашел. Чего тебе еще не понятно?

Фрося, сама себя не помня, влепила ему звонкую пощечину, и, испугавшись своего поступка, вылетела из комнаты прочь. Она не останавливаясь и никого, не замечая, сбежала по лестнице вниз и выбежала из избы-читальни. Бежала так до самых ворот своего дома. И уже у дверей, переведя дух, зарыдала во весь голос. Услышав шум, Степанида Афанасьевна открыла осторожно дверь и, видя дочь, закачала головой:

–Пришла, полуночница. В дом хоть войди. Соседям только на смех.

Войдя в дом, Степанида Афанасьевна помогла Фросе снять одежду, подала ей ковш с водой:

– Все в любовь не наиграешься. Пей воды то – она всунула ковш в дрожащие руки дочери – Бросил? И правильно. Эх, дуреха, неужто ты думала, что мать ничего не знает? Да все соседи уже говорят. Фроська, Фроська. Позоришь ты нас. Да ведь он кобель и вся округа это знает. Ну, славу богу до греха дело не дошло. Хоть так. Ты лучше за стол садись, поешь. На сытый желудок душевные раны быстрее заживают.

– Не могу… не хочу… – Фрося отдала матери ковш и вытерла ладонью слезы.

– Иди, говорю, за стол. Опять против меня идешь. Видимо мало тебе жизнь урок преподнесла.