Возвышение для парада установили на площади Согласия (Place de la Concorde); военные инженеры соорудили его из штурмовых катеров, перевернув их кверху дном и скрыв за длинным триколором [2] , в то время как многочисленные звезды и полосы трепетали на ветру [3] . Впереди, во главе парада, оркестр из пятидесяти шести инструментов играл марш дивизии «Хаки Билл». Французы, свидетели действа, возможно, даже и не догадывались о том, о чем знал каждый солдат: 28-я дивизия шла к позициям немецких войск, на северную окраину города. «Это был один из самых выдающихся когда-либо отданных приказов о наступлении, – позже заметил Брэдли в разговоре с адъютантом. – Думаю, там мало кто понимал, что бойцы прямо с парада шли в бой» {11} .

На побережье Ла-Манша 1-я канадская армия пыталась захватить Гавр, важнейший порт, в то время как 2-я британская армия выдвинулась на северо-восток, в Па-де-Кале, к местам запуска немецкого «оружия возмездия» [4] . В ужасную грозу в ночь с 30 на 31 августа Гвардейская бронетанковая дивизия, со своими до крайности изможденными танкистами, захватила – с помощью французского Сопротивления – Амьен и мосты через Сомму. Командир 5-й танковой армии генерал танковых войск Генрих Эбербах на следующее утро был застигнут врасплох. Тогда наступавшим англичанам удалось вклиниться между остатками 5-й танковой армии и 15-й армии, которые удерживали Па-де-Кале. Канадцы, во главе с Королевским полком, Королевской легкой пехотой Гамильтона и Эссекским шотландским полком, направились к Дьеппу, где два года тому назад они потерпели жесточайшее поражение из-за внезапной убийственной атаки.

Ликовать сильнее союзники если и хотели, то просто не могли. Июльский заговор генералов, устроивших покушение на Гитлера [5] , не мог не вселять надежду на то, что среди немцев, так же как в 1918 году, произойдет раскол, – хотя на самом деле провал покушения лишь усилил сплоченность нацистов. Разведуправление G-2 штаба Верховного командования союзников радостно заявило: «Августовские бои достигли своих целей, и враг на западе получил свое» {12} . Лондонское правительство военного времени, уверенное, что все закончится к Рождеству, постановило считать 31 декабря датой окончания враждебных действий и с ее учетом строить все дальнейшие планы. Один только Черчилль по-прежнему опасался решимости немцев продолжать сражаться.

В Вашингтоне считали так же, как в Лондоне, и сосредоточили основное внимание на Тихом океане, где все еще шли отчаянные схватки с японцами. А комитет США по военному производству начал отменять военные контракты, в том числе и подряды на изготовление артиллерийских снарядов.

Многие немцы тоже думали, что пришел конец. В Утрехте оберст-лейтенант Фриц Фуллриде писал в своем дневнике: «С Западным фронтом покончено. Враг уже в Бельгии и на немецкой границе. Румыния, Болгария, Словакия и Финляндия молят о мире. Все точно так, как в 1918-м» {13} . В Берлине на железнодорожном вокзале протестующие осмелились вывесить баннер: «Мы хотим мира любой ценой» {14} . На Восточном фронте Красная армия в ходе операции «Багратион» разгромила группу армий «Центр» и, продвинувшись на 500 километров, подошла к Варшаве и Висле. За три месяца вермахт потерял на Восточном фронте 589 425 солдат и 156 726 – на Западном {15} .

Рывок к Висле вдохновил польскую Армию крайову на смелое, но обреченное Варшавское восстание [6] . Сталин, руководствуясь геополитическими интересами, не предпринял усилий, чтобы помешать немцам жестоко расправиться с повстанцами.

Восточная Пруссия, со ставкой Гитлера в «Волчьем логове» у Растенбурга, тоже находилась под угрозой. На Балканах немецкие армии терпели катастрофу. Всего через два дня после освобождения Парижа из блока стран оси вышла Румыния – в это время советские войска перешли ее границу. 30 августа Красная армия вошла в Бухарест и захватила жизненно важные нефтяные поля в районе Плоешти. Путь к Венгерской равнине и Дунаю и дальше, в Австрию и саму Германию, был открыт.

В середине августа 3-я армия генерала Паттона двинулась из Нормандии на Сену. Это совпало с успешными высадками десанта в операции «Драгун» на средиземноморском побережье между Каннами и Тулоном. Угроза оказаться отрезанными от снабжения вызвала массовое отступление немцев по всей стране. «Милиционеры» Виши, опасавшиеся попасть в руки бойцов Сопротивления, тоже двинулись через враждебную территорию – искать безопасности в Германии. Порой им приходилось одолевать до тысячи километров.

Импровизированные разнокалиберные «маршевые подразделения», в которых смешались армия, люфтваффе, кригсмарине и гражданские, получили приказ отступать с побережья Атлантики на восток, избегая встреч с французским Сопротивлением. Вермахт начал укреплять выступ фронта в окрестностях Дижона, чтобы принять почти четверть миллиона немцев, а 51 000 солдат все еще оставалась в ловушке на Атлантическом и Средиземноморском побережьях. Основные порты фюрер распорядился считать «крепостями», хотя никакой надежды отстоять их не было. Он отрицал реальность, и в этом, по словам одного немецкого генерала, был похож на католического священника, который в Страстную пятницу кропит святой водой тарелку со свининой и говорит: «Ты – рыба» {16} .

После заговора 20 июля паранойя Гитлера достигла новых высот. В «Волчьем логове» в Восточной Пруссии он превзошел самого себя в насмешках над своими генералами – прежде высший состав немецкой армии он называл лишь «клубом интеллектуалов» {17} . «Теперь я знаю, почему все мои великие планы в России провалились в последние годы! – сказал он. – Все это была измена! Если бы не эти предатели, мы бы давно победили!» {18} Гитлер ненавидел июльских заговорщиков не только за вероломство, но и за ущерб, нанесенный ими представлению о единстве немецкой нации, и за влияние, какое оказал заговор на союзников Третьего рейха и нейтральные государства.

31 августа на общем собрании, посвященном обсуждению текущей ситуации, Гитлер заявил: «Настанет время, когда напряженность между союзниками возрастет настолько, что последует разрыв. В мировой истории коалиции всегда распадались в какой-то момент» {19} . Вскоре на конференции министров в Берлине министр пропаганды Йозеф Геббельс подхватил мысль фюрера: «Несомненно, политические разногласия будут нарастать с кажущимся приближением победы союзников, и однажды пробьют такие дыры в стенах выстроенного нашими врагами дома, какие уже никто не сможет заделать» {20} .