Улицы Парижа пустовали: при отступлении немцы захватили почти весь остававшийся на ходу транспорт. Даже метро было непредсказуемым из-за слабого электроснабжения; так называемый город света озаряли лишь свечи с черного рынка. Прекрасные здания словно выцвели и состарились, но, к счастью, остались невредимыми. Приказ Гитлера превратить Париж в «груду развалин» {4} не был выполнен. Радость освобождения переполняла парижан, люди на улицах все еще приветствовали каждый раз, когда видели, американских солдат или машину. Однако до той минуты, когда парижане начнут шептать: Pire que les boches {5} , оставалось недолго.

Несмотря на намерение Эйзенхауэра посетить Париж «без лишнего шума», визит имел вполне конкретную цель. Они хотели встретиться с генералом де Голлем, лидером временного правительства Франции, которого президент Рузвельт отказался признавать. Эйзенхауэр, прагматик до мозга костей, был готов закрыть глаза на вполне определенные указания президента: войска Соединенных Штатов находятся во Франции не для того, чтобы привести к власти генерала де Голля. Верховному главнокомандующему требовалась стабильность в тылу, а поскольку де Голль был единственным, кто мог ее обеспечить, он был готов его поддержать.

Ни де Голль, ни Эйзенхауэр не хотели, чтобы обретенная свобода обратилась хаосом и вышла из-под контроля, особенно когда вокруг то и дело вспыхивала паника, распространялись самые невероятные слухи, конспирологические теории и рос вал безобразных доносов на предполагаемых коллаборантов. Когда Джером Сэлинджер, штаб-сержант Корпуса контрразведки, вместе с боевым товарищем арестовал подозреваемого в боевых действиях у парижской ратуши – H^otel de Ville, – толпа оттащила пленника и забила до смерти прямо у них на глазах. Это случилось через день после триумфального шествия де Голля от Триумфальной арки до Нотр-Дама, а само шествие окончилось дикими расстрелами в соборе. Инцидент убедил де Голля: он должен разоружить Сопротивление и призвать его участников в регулярную французскую армию. В тот же день в SHAEF – штаб Главного командования союзных экспедиционных сил – ушел запрос на 15 000 комплектов обмундирования. К сожалению, малых размеров не хватало: средний француз был заметно ниже своего американского современника.

Встреча де Голля и двух американских генералов прошла в Военном министерстве на улице Сен-Доминик. Именно там в трагическое лето 1940-го началась недолгая министерская карьера де Голля, туда он и вернулся – подчеркнуть факт преемственности власти. Его формула очищения страны от позора режима Виши была величественно проста: «Республика не прекращалась ни на миг». Де Голль хотел, чтобы Эйзенхауэр оставил дивизию Леклерка в Париже для обеспечения правопорядка, но, поскольку некоторые подразделения уже начали выдвигаться, он предположил, что, возможно, американцы смогут впечатлить французов «демонстрацией силы» {6} , чтобы успокоить: немцы не вернутся. Почему бы не провести целую дивизию, а то и две через Париж по пути на фронт? Эйзенхауэр, сочтя слегка забавным, что де Голль должен просить американские войска «упрочить его положение» {7} , обернулся к Брэдли и спросил его мнение. Брэдли ответил, что это вполне возможно организовать в ближайшие два дня, и Эйзенхауэр предложил де Голлю принять парад в сопровождении генерала Брэдли. Сам он предпочел остаться в стороне.

По возвращении в Шартр Эйзенхауэр пригласил генерала Бернарда Монтгомери присоединиться к де Голлю и Брэдли на параде, но тот ехать в Париж отказался. Эта маленькая, но важная деталь не помешала некоторым британским газетам обвинить американцев в попытках присвоить себе всю славу. А между тем отношения союзников серьезно страдали от навязчивого желания Флит-стрит [1] видеть почти в каждом решении Верховного командования неуважение к Монтгомери и тем самым к британцам в целом. Это отражало гораздо более широко распространенное возмущение тем, что Британия оказалась в стороне: командуют теперь парадом американцы, а потом объявят себя победителями. Представитель Эйзенхауэра в Британии, главный маршал авиации сэр Артур Теддер, был встревожен подобными публикациями в английской прессе: «Из того, что я слышал в Главном командовании союзных сил, я не могу не опасаться, что происходящее чревато серьезным расколом среди союзников» {8} .

На следующий вечер 28-я пехотная дивизия, которой командовал генерал-майор Норман Кота, под проливным дождем выдвинулась из Версаля в Париж {9} . Не прошло и двух недель, как Кота по прозвищу Голландец, проявивший необычайную храбрость и лидерские качества на «Омахе-Бич», принял командование, когда его предшественника убил немецкий снайпер. Затянувшиеся на весь июнь и июль бои среди нормандских шпалер были жестокими и кровавыми, но в начале августа 3-я армия, которую возглавлял генерал Джордж Паттон, совершила прорыв, вселив оптимизм в войска, наступавшие на Сену и сам Париж.

В Булонском лесу устроили душевые, чтобы бойцы генерал-майора Кота могли отскрести себя от грязи перед парадом. Утром следующего дня, 29 августа, дивизия двинулась по авеню Фош к Триумфальной арке, а оттуда – вдоль Елисейских Полей. Пехота в касках, с винтовками на плече, блистая штыками, маршировала в полном боевом строю, и полноводная река цвета хаки, шеренга за шеренгой, по двадцать четыре человека в ряд, текла по широкому проспекту. На плече у каждого солдата была эмблема дивизии – красный «замковый камень». Немцы за форму прозвали его «кровавым ведром».

Французы были поражены – и неформальным видом американской униформы, и показавшимся им бесконечным потоком американских машин. Une arm'ee de m'ecanos {10} , – записал в своем дневнике Жан-Галтье Буасьер. В то утро на Елисейских Полях толпы французов не могли поверить, что у обычной пехотной дивизии может быть столько машин: бесчисленные джипы, некоторые – с пулеметами «Браунинг М2», закрепленными позади; разведывательные машины; артиллерийские тягачи, тянувшие за собой 155-мм гаубицы «Длинный Том»; инженерные машины; грузовички и десятитонки снабженцев; танки «Шерман», противотанковые САУ… В свете этой демонстрации вермахт, покоритель Франции, казавшийся в 1940 году неуязвимым, выглядел чудовищно устаревшим со своей техникой на конной тяге.