– Во, Палыч, смотри! – закричал мэр, кинув рыбу на весы.

– Матерь божья, – тихо произнёс Хохлов. – Шесть кило, не может быть!

– Может Палыч, может. Надо меня с ней запечатлеть. Поехали ко мне домой, фотоаппарат возьмём.

Все трое дружно запрыгнули в трактор и поехали. Виталий Павлович виртуозно управлял сельскохозяйственной техникой. На полном ходу они въехали во двор к мэру, чем довели до истерики местных собак, залившихся в истошном лае.

– Люба, неси скорей фотоаппарат, – кричал мэр своей жене, выпрыгивая из трактора на ходу, как только они подъехали к дому.

Через мгновенье в дверях показалась взволнованная супруга мэра, зажимая в руке маленький цифровой фотоаппарат.

Фотографировался Захар Аркадьевич с карасём долго, во всех возможных и невозможных позах. Наконец замученный карась каким-то чудом вырвался из рук Семёнова и громко шмякнулся об пол. Мэр кинулся за рыбиной, нечаянно наступил на неё и, поскользнувшись на мокрой чешуе, с грохотом упал. Дом сотряс ужасный громкий вопль.

– Ай, мамочка, я, кажется, ногу сломал, – орал мэр.

– Боже ты мой, что же это делается?! – запричитала его супруга, схватившись за голову.

– Я заведу трактор, нужно срочно его к врачу, – принял решение Хохлов.

– Не надо трактор, – наконец взял себя в руки мэр. – На служебной поедем. Зови Гришку, водителя моего, пускай скорую заводит. А ты, Любаня, положи карася в ванну да воды ему туда набери. Приеду, поговорю с ним вечером по-мужски.

Хохлов и Ручкин, придерживая мэра под обе руки, доковыляли до машины, сели и поехали. Нога у мэра стремительно опухала, но он держался молодцом.

В поликлинике было тихо. Лишь из-за двери врача доносились голоса.

– Что с вами опять приключилось, Анна Серафимовна?

– Так, Иван Филиппович, таблетку-то вы мне в прошлый раз дали.

– Ну, допустим. И что?

– Так я её сосала, сосала, а она не рассасывается. Выплюнула, очки надела, пригляделась, а это пуговица. Что же это вы надо мной издеваетесь-то, Иван Филиппович?

Дверь с шумом растворилась, и в кабинет втащили хромающего и стонущего мэра.

– Не время, мать, причитать, – произнёс Хохлов. – Видишь, вождь наш ранен? Уступи ему место.

С этими словами он согнал бабку со стула и усадил Семёнова.

– Что случилось, Захар Аркадьевич? – испуганно спросил доктор.

– Ой, Филиппыч, спасай, всё рыбина проклятая.

– Какая такая рыбина?

– Большая, просто огромная. У меня и фото есть.

– Какое фото?

– Может, все-таки ты лечить начнёшь, а не допрос устраивать?

– Ладно, не волнуйся так, сейчас сделаем рентген, если что, наложим гипс, и будешь как новенький.

– Мне как новенького не надо, ты мне как было верни.

С этими словами доктор с хромающим мэром удалились в соседний кабинет.

– Подождём? – спросил Хохлов, глядя на журналиста.

– Подождём, – ответил Ручкин.

Минут десять они сидели молча, каждый погружённый в свои думы.

– А может, пока ждём, за здоровье Аркадьича выпьем? По чуть-чуть, – нарушил молчание Хохлов, достав из-за пазухи бутыль с красной жидкостью.

– Что это?

– Вино. Вкус обалденный. Закачаешься.

– Дайте-ка угадаю, Самуила Степановича рук дело?

– Верно мыслите, недаром что журналист.

– Я не знаю, где тут у Филипповича стаканы, поэтому давай по-простому, – произнёс Хохлов и сделал большой глоток из горла. – На, держи, – сказал он, протягивая бутыль Ручкину.

– Надо же, какой цвет интересный, – проговорил Пётр Алексеевич, разглядывая бутылку. – Не просто красный, а прям как земля у вас, вот точь-в-точь.

– Надо же, а я и не замечал. Дай бутылку, рассмотрю получше.

– А вот и мы! – раздалось в дверях. Это был Семёнов в обнимку с Коноваловым. У мэра правая нога была в гипсе, но сам он был весёлый и довольный.

– Ты, Захар, теперь как Джон Сильвер, – произнес врач.

– А кто это? – спросил Хохлов.

– Пират такой был, – ответил Ручкин.

– Так у него же вроде одна нога была, – возмутился Семёнов. – А вторая деревянная.

– Ну, хочешь, и тебе ногу отрежем, – произнёс Коновалов и захохотал.

– Да ну тебя, – обиделся мэр. – О, а дайте-ка мне для анестезии, – сказал он, заметив вино в руках журналиста.

Возвращался Пётр Алексеевич снова затемно. Ему в этот раз удалось не напиться. Хотя вино, правду говоря, оказалось очень и очень вкусным. Такого он не пробовал даже в самых дорогих ресторанах. А в них он знал толк, так как любил посещать дорогие заведения и пробовать эксклюзивные дорогие напитки. Войдя в дом и включив свет, он увидел на столе записку.