где-нибудь этаким воякой — щёголем в шикарном

кожаном пальто, а на обороте честно напишет: «Пальто не моё». Вообще, эти надписи на оборотах

были удивительно интересны, часто значительны, остроумны. Наклеивая фотографии, мать порой

переписывала некоторые из них под карточками в

альбоме. Вот групповой снимок: ночь с 8 на 9 мая

1945 года — празднование победы в Вальденбурге, офицерское застолье. А на обороте: «Пиво в бочке

немецкое, вино — итальянское, пьют славяне-

победители». Не дрогнула у Менделя Цалевича

рука написать это «славяне». Да он и был в те

поры чистокровным русаком, иначе себя и не

мыслил. Ни разу ни от него, ни от его друзей-

евреев, прошедших войну и собиравшихся у нас

на праздниках, я не слышала о каком-либо случае

антисемитизма или другой национальной розни

в армии. Наверное, они вообще возмутились бы, что я об этом пишу. Им такое и в голову бы не

могло прийти. Они были русскими и, насколько

я понимаю, любой шовинизм отрицали хотя бы

потому, что он был идеологией врага.

Интересно, что отголоски этого безусловного

военного братства мы с мужем встретили в 1989 г.

в Израиле, в семье очень дальних — седьмая вода

на киселе — родичей отца, дяди Миши и тёти Раи

Райзманов. Они эмигрировали очень давно, в 1958

году, и, говоря на иврите, имея своё маленькое

дело, приняв все законы нового государства, остались

русскими. Нас они почти не знали, слышали

только от другой родни о нашем существовании.

Но приняли как ближайших родных: напоили-накормили

на убой, спать уложили и русскую сказку

на ночь рассказали — поставили на видик фильм

«Служебный роман». Больше всего, сказала тётя

Рая, она скучает без русских книг. И говорили они

оба с нами только о России и о своей недавней —после стольких лет — поездке туда.

Но вернусь к фотографиям. Есть среди них

одна, бывшая предметом многих шутливых издевательств

матери. На ней отец где-то в Германии

стоит под цветущей яблоней, держа на руках

маленькую чёрно-белую собачку. А держать её

ему помогает совсем молоденькая девушка в гимнастёрке, русоволосая связистка какая-то. Мать

подписала под фотографией «ППЖ» (походно-

полевая жена), хотя, как мне известно, и сама не

верила, чтобы отец мог ей с кем-либо изменить.

Я тоже в это не верю. Дело в том, что в отце было

что-то, неодолимо привлекавшее молоденьких

девчонок. Его ученицами в ФЗУ на комбинате им.

Тельмана были тоже совсем юные девушки 15–16

лет, и все они преданно обожали его. Это были

в основном девчонки, оставшиеся без отцов, на

той грани детства и девичества, когда поиск отца

неприметно сливается с тягой к любви. Они

видели в нём и то, и другое — интересного мужчину, который по возрасту и отношению был им, скорее, отцом — человек, наиболее подходящий

для обожания.

Учитель — и ещё далеко не старик. Он тоже

видел в них дочек, и я ревниво удивлялась, что

он так добр к ним и так строг ко мне, своей родной

дочери. Наверняка потому и был строг, что я

приходилась ему родной — уж так, характерно для

своего времени, он понимал отцовство.

После начала отцовской болезни пять лет моего

отрочества — это бесконечная цепь комиссий ВТЭК, пересматривающих его первую группу инвалидности

и каждый раз заставляющих семью дрожать

в ожидании понижения пенсии; вереница больниц, в которых он лежал,— нищенских, бесчеловечных, с переполненными палатами, с хамящими и вымогающими

«сестричками», где щедрым было одно

солнце, а честными — только, и то слава Богу, врачи.

В день, когда отца отправляли в последнюю его

больницу, где он умер, к нам домой вдруг пришла

незнакомая женщина с кошёлкой и попросилась

повидать отца. К нему тогда многие приходили с

работы — понимали, что обречён, и мать впустила

гостью к отцу. Не знаю уж, как и о чём она говорила

с ним, лишённым речи, ослабевшим после

очередного сердечного приступа, но скоро она