не скажет, а выплюнет в лицо. Что пусть валит и все такое. Что не он ее бросил, а

она решила прогнать. Что она жалеет о бездарно с ним прожитых годах. И жалеет,

что не догадалась выставить его раньше. И горячая благодарность мадам Лепехиной

и мадемуазель Лепехиной, что поспособствовали сему.

А теперь Валерия не знала, так ли уж она всерьез хочет весь этот ушат на

мужа вылить, когда и если найдет его в этом городе. Более того, она уже была не

уверена, что горит желанием его здесь найти. Хотя, это разные вещи. Если найдет, то

и выльет, у нее не заржавеет. Но лучше бы его тут не было.

Лучше бы обманулась Валерия в своих подозрениях. Приехать бы сейчас

домой, отпереть квартиру, а там Лёнька бродит в носках и полосатых боксерах,

сердитый и надутый оттого, что она не предупредила и куда-то уехала, и не звонит, и

эсэмэсок не пишет. А Лера его чмокнула бы в толстый нос и сказала весело: «Кончай

гундеть, Лёнька, давай лучше ужинать». Ну, может, не ужинать, ужин-то она не

приготовила. Может, чай пить. Он бы поворчал немного, а потом спросил, как дела, и

куда это она шлындрала на Михе. Михой она джип свой зовет. Она наврала бы что-

нибудь, и все у них стало бы, как прежде.

Как же – по-прежнему… Она что, забыла? Забыла, почему она здесь? Это не

она шлындрала, это его не было всю ночь. Приехать домой и просто так сесть чаек

пить теперь не получится.

На сцене на фоне расписного теремка исполняли дуэт и весело отплясывали,

взявшись под ручку, мышка-норушка и лягушка-квакушка, а кто-то злой и страшный,

не иначе, как волк – зубами щелк, прятался за бутафорской елью, и дети вразнобой

кричали писклявыми голосами, торопясь предупредить беспечных добрых героев о

коварной ловушке, подготовленной серым негодяем.

Лёнька так и не появился. Ни к началу первого акта, ни к началу второго.

В гадостном настроении Валерия встала со скрипнувшего кресла. Делать тут

ей больше нечего, и что делать дальше, она не знала. Лера вышла в гулкое

пространство пустого фойе, где в уютной нишке рядом со входом в зрительный зал

расположилась в кресле дама-контролер и читала какой-то журнал. Кажется, что-то

про здоровье.

Дама взглянула поверх золотистой оправы на Леру и вновь уткнулась в

глянцевые страницы. Бурова посмотрела на нее задумчиво, и язык сам проговорил:

– Извините, что отрываю… Не подскажете, а Лепехина Антонина работает в

вашем театре?

Дама отложила журнал в сторону и с любопытством посмотрела на Леру.

– Лепехина? Работает, – многозначительно растягивая слова ответила она. –

Только кем же вы ей приходитесь, если так ее назвали? В театре быть Лепехиной

неприлично, тут она Аделаида Турчинская.

– А! – воскликнула Лера. – Квакушка, значит. А я ее и не признала. Гримм очень

густой. Вон же ее фотография, на той стене! И как я просмотрела?!..

– А вы, извините, кто будете? – с первобытной бесцеремонностью повторила

вопрос контролерша.

– Ассистент режиссера из Москвы, – бодро представилась Лера и сама себе

удивилась. Выходит, годы дружбы с Киреевой не прошли для нее даром. – Ваша

Лепехина в кастинге собралась участвовать на главную роль в новом телесериале,

прислала анкету с фотографией, – продолжила она фонтанировать, – но мы

инкогнито проверяем, кто чего стоит. Так сказать, в естественной среде обитания.

– Ну и как? – ревниво спросила дама, скушав эту чепуху, не разжевывая.

– А никак. Ни фига играть не умеет эта Лепехина. У нее не лягушка, а гусеница

какая-то получилась, причем криволапая. Хотя квакает, надо заметить, отменно.

Дама удовлетворенно покивала:

– Совершенно бездарная актриса. Один апломб и ничего больше. Да и образ

жизни у нее…

Дама бросила на Леру многозначительный взгляд и потянулась за журналом.

– Позвольте, позвольте, – воспротивилась Лера, – как вы можете так разговор

прервать? У вас же есть гражданская совесть? Мало ли я что главному доложу о ее

бесталанности, а он возьми и прими ее в сериал, несмотря на мое отрицательное

представление. А потом неприятности какие-нибудь случатся. Ведь тогда вы будете