Она вяло присела на пуфик в прихожей, так и не дойдя до ванны.

«А поеду-ка я сейчас на дачу, – медленно, с расстановкой, сказала себе

Валерия. – А вот поеду. А папаша с дочкой нехай готовят себе разносолы сами. И

зачем стеснять родственников и мешать им общаться? Не будем мы мешать

родственникам общаться. Может, Воропаев мечтает повидать свою старую любовь.

Может, я его связываю по рукам и ногам. Не будем мы никого связывать. Пусть себе

общается. И к дочкиной мамане пускай вместе валят. С целью воссоединения

любящих сердец. Тем более, он отпуск брать собирался. В Стокгольм лететь. Или

Прагу… А тут лучше, тут – родной Глыбокоречинск. Вот счастье-то. Вот счастье…»

Она не заплакала. Еще чего. Вскочила резко, побросала в дорожную сумку

каких-то сухих полуфабрикатов и консервов, упаковку туалетной бумаги и стопку

пластиковых тарелок, гель для душа, тюбик зубной пасты и крем для рук. Вытащила

из холодильника полторашку питьевой воды, чтобы не умереть в дороге от жажды, и,

взглянув с содроганием на пачку сигарет, застегнула молнию раздувшегося саквояжа.

До двери дотащить она его не успела. Услышала, как ключ поворачивается в

замочной скважине. Вместе с поклажей нырнула в темную кладовую, где стояли

пылесос, гладильная доска, лыжи… Лёнькин ящик с разводными ключами и

отвертками… Притихла, осторожно потянув на себя дверь. Не дышала. Это почему-

то вернулся муж. Зачем вернулся? Сейчас это не важно. Важно, что ей совершенно

не хочется сталкиваться с ним в дверях. Хотя, глупо все это.

Нужно выйти с достоинством и проследовать мимо него куда-нибудь.

Например, в библиотеку. Или на кухню. Или сразу в прихожую, на выход, не сказав

при этом ни слова, как и он поступил с ней меньше часа назад. Но Лера не

сдвинулась с места. Потому что муж с кем-то разговаривал по смартфону.

Он разговаривал, войдя в квартиру, разговаривал, когда шел мимо двери, за

которой притихла Лера, продолжал говорить в библиотеке, одновременно что-то

торопливо перемещая на письменном столе. Судя по звукам. Он выдвигал ящики и

перекладывал с место на место шуршащие бумаги, и все говорил и говорил. Голос

его был сухой и непривычный. Механический? Деревянный? Лера никогда не

слышала у мужа такого голоса.

«На войне как на войне», – подумала Лера и приготовилась подслушивать.

– Никаких проблем не будет, Илья Борисович. Ей не то что половины не

принадлежит, ей вообще не принадлежит никакой доли. Да, все сто процентов мои.

Нет, ставить в известность жену я не планирую. А на каком основании она будет

возражать? Да не волнуйтесь вы так, Илья Борисович, никаких неприятностей у вас

не будет. Я знаю, как подстраховаться. Поэтому настоятельно прошу договор дарения

подготовить к моему приезду. Я сейчас к вам подъехать не могу, дел много, но по

электронке отправлю все отсканированные документы. Да, все – устав,

свидетельство о регистрации… Нет, у меня не ЗАО, у меня ООО. А оригиналы

привезу лично. Дело срочное, как вы понимаете. До встречи.

И затем Леонид, на ходу запихивая топорщащуюся кипу бумаг в портфель,

прошагал к входной двери.

Ильей Борисовичем звали его нотариуса. Не то чтобы нотариус Костенко был

Лёнькиным личным имуществом или числился в штате «Скворечника», где и получал

зарплату, но все вопросы, связанные со всевозможными доверенностями и

заверением многочисленных копий, Леонид издавна решал через Илью. Для

упрощения и ускорения всех процедур он время от времени приглашал нотариуса на

шашлык, а для закрепления хороших отношений оказал конкретную помощь рабочей

силой и стройматериалами, когда тот решил отстраиваться на своих сотках под

Рузой.

Лера услышала мягкий стук закрывающейся двери.

Зашибись.

Сведя брови к переносице и сосредоточенно наморщив лоб, она вышла из

закутка и меленькими шажочками направилась на кухню. Зачем-то. Дошла.

Постояла. Развернулась, пошла в библиотеку, где только что ее муж решал по

телефону технические вопросы дарения своей фирмы. Дарения кому? Неужто не

понятно?..