Шрифт:
– Нет…
– А где ты с ребенком будешь жить? – Она перешла на «ты» так естественно, что Маша не заметила разницы.
– Дома. Родители оставили мне квартиру, когда уезжали работать за границу.
– Они уже знают о девочке?
Маша бросила на женщину раздраженный взгляд.
– Нет. Давно не живут в Москве.
– С ребенком одной не справиться, – Алла безнадежно махнула рукой, – придется забыть об учебе, карьере.
– Я об этом не думала.
– Как же так?!
– Не собиралась рожать…
Больше от Маши нельзя было добиться ни слова. Она опустила глаза и уставилась в пол. Тяжелая пауза длилась так долго, что Алла сочла за благо прервать разговор. Забрала пустую тарелку и поднялась, чтобы уйти.
– Я еще как-нибудь зайду.
– Как хотите.
– Нужно серьезно подумать о будущем.
– Хорошо. – Маша и не скрывала, что мечтает избавиться от посетительницы.
Алла поднялась, со звоном бросила кружку в грязную тарелку и, открыв дверь палаты, нос к носу столкнулась с нянькой.
– Передача тебе. – Старушка с сердитым лицом водрузила на тумбочку пакет.
Маша заметила, что женщина настороженно замерла на пороге. Ее напряженная спина выдавала крайний интерес.
– От кого?!
– Девчата какие-то. – Нянька раздраженно махнула рукой в сторону окна.
Маша изо всех сил вжалась в кровать: сейчас она не могла и не хотела никого видеть.
– Пусть уходят, – прошептала она.
Алла отмерла, словно уже получила ответ на волновавший ее вопрос, и с прямой спиной гордо, как королева, вышла за дверь.
– Я вам тут не пейджер послания передавать, – разозлилась старуха, – сама разбирайся!
Нянька поспешила вслед за социальным работником и с силой захлопнула за собой дверь. Маша не двинулась с места.
Минут через пять с улицы начали раздаваться разрозненные осторожные крики «Молчанова! Маша!». Она узнала звонкое сопрано Вали, услышала низкий голос Светланы. К ним присоединились другие голоса. Прошло еще десять минут. Крики не умолкали. Маша готова была убить однокашниц. Что им надо? Чего они хотят?! Лишний раз убедиться в ее унижении? Неужели и так не понятно, что ей невыносимо плохо – шли бы своей дорогой и оставили ее спокойно умирать.
Она по-прежнему полулежала в кровати, ребенок по-прежнему сосал, теперь уже другую грудь. Девушки не уходили. Маша собрала волю в кулак и поднялась, не опуская ребенка с рук и не отнимая у него груди. К окну она не подошла, но встала так, чтобы ее было видно, и раздраженно махнула рукой, прошептав одними губами: «Уходите!». Снова хотела опуститься на кровать, надеясь, что им этого достаточно, а для нее и так уже хватит унижений, но Светка крикнула торопливо: «Как себя чувствуешь?». И Маша не сумела сдержаться – разревелась в ответ на этот самый идиотский в мире вопрос. Рот ее растянулся в нестерпимых рыданиях.
– Идите домой, – крикнула она в ответ, как только смогла что-то произнести.
Краем глаза, сквозь влажную пелену, Маша успела заметить, как растерянно сбились в кучу прежние подруги по цеху. Они продолжали глупо топтаться под окнами – пока еще им, наивным в своем неведении, не дано было ничего понять.
Глава 6
На четвертый день Катька уже чувствовала себя в Праге как дома. Выходила каждое утро из отеля следом за матерью, которая с одержимостью собаки-ищейки рыскала по городу в поисках отца. Она уже объездила все адреса, которые значились на письмах и открытках от Виктора Шварца: где-то о нем успели забыть, где-то не знали, куда он переехал. Но мать не сдавалась.
Катька решила внимания на Ленку не обращать: сама по себе и втайне от матери изучала город. Заходила в храмы и музеи, если пускали бесплатно. Когда терялась, искала глазами храм Девы Марии на Тыне или собор Святого Вита – по ним ориентировалась как по маякам.
Сейчас она не торопясь возвращалась к отелю по Карлову мосту. Щурилась, подставляя лицо вечернему солнцу. От скуки разглядывала картины, выставленные уличными художниками на продажу. Сегодня, в субботу, желающих заработать на туристах оказалось особенно много. Да и народу прибыло – такое ощущение, что на выходные сюда слетелись и съехались люди со всей земли. Катька придумала для себя игру – угадывать по картинам художников места в Праге, которые на них изображены. Медленно переходила от одной работы к другой, подолгу замирала над каждым полотном. В основном рисовали главные достопримечательности, но иногда с такого ракурса, что их непросто было узнать. Например, башня старой ратуши с разных углов – от памятника Яну Гусу и от Малой площади – выглядела совершенно по-разному. Или собор Святого Вита. Одно дело, когда его писали издалека, с Карлова моста или, наоборот, с высоты Страговского монастыря, но совершенно другое, если художник подходил близко. И рисовал с площади, на которой стоял собор. Там можно было отыскать десятки, если не сотни ракурсов. С близкого расстояния нельзя было увидеть грандиозного строения целиком, только его фрагменты. Но зато видны были мрачные, словно покрытые шипами, каменные перекрытия, резьба, украшавшая величественные стены, и даже каменные гарпии, с языков которых постоянно сочилась слюна. Вспоминая, как выглядели эти твари не на картинке, а на стенах собора, Катя вздрагивала.
В целом она была довольна собой – больше половины городских пейзажей угадывала. Могла даже примерно сказать, где именно стоял художник, когда писал. Катя перешла к очередному стенду и вдруг, как пораженная громом, застыла: она узнала собор Святого Вита с открытки, которую прислал ей папа. И ракурс был тот же, и снег такой же, как на фотографии, и лучи солнца падали под тем же углом. Невозможно было заставить природу дважды изобразить один и тот же пейзаж. Не было сомнений – художник с фотографом оказались в одну секунду в одном месте. Или картину рисовали с открытки.