– Сейчас я, Егор Тимофеич, сейчас, - послышался голос Рябинкина рядом, и Пахотнюк снова почувствовал на своей заднице зубы, на этот раз Пафнутия Ленсталевича.

– Рябинкин, - просипел он.
– Ты что творишь?

– Яд надо отсосать, - выкрикнул Рябинкин и принялся за дело.

Пахотнюк ненадолго отключился, а пришёл в себя, когда четверо мужиков тащили его и Рябинкина к зданию администрации, поддерживая под плечи.

– Ты зачем это, дурень, сотворил? – спросил Глава Рябинкина.
– Помрёшь же!

– Главное, чтобы вы жили, Егор Тимофеич. Я-то старый пердун, а вы народу нужны, - отозвался Рябинкин. – Ха-ха-ха! Егор Тимофеевич! Как смешно! У вас голова собачья! Это ж надо! Ха….

И тут же умолк.

Мужики остановились.

– Дух испустил, - сказал один, снимая шапку.

– Может, тогда уж прям здесь закопать? – спросил второй.

– А с этим что делать?

– Э, - зашевелился Пахотнюк.
– Я живой.

– Этот живой пока!- закричал кто-то из мужиков.
– Этого дотащим.

Пахотнюк снова впал в забвение, успев увидеть, как тело Рябинкина бросили на траве возле ворот парка.

Открыл глаза и обнаружил рядом жену. Пьяную, с заплаканными глазами.

– Ты чего здесь?
– спросил он.

– Тебя оплакиваю.

– Чего меня оплакивать, не помер. А, чёрт! Повороти меня на живот, больно.

Серафима помогла перевернуться.

– А Марьянка где?

– Ясно где – у себя в комнате ревёт.

– Почему ревёт?

– Ты ж её ухажера в кутузку усадил. Она целыми днями таскает у меня водку, пьёт и плачет.

– Какого ухажёра?

– А ты и не помнишь?

Пахотнюк наморщил лоб и попытался вспомнить. А, да. Тушканчик…

– Сим, - сказал он.
– Позвони Твердищеву. Прикажи доставить мне этого… Как его? Ну, ухажёра.

– Скажу, - Серафима ушла, и Пахотнюк снова отключился.

XII

Домкрат почувствовал, как его швырнули на шершавый деревянный пол. Звякнули кандалы на руках и ногах. Он приоткрыл заплывший от фингала правый глаз и увидел рядом с собой кровать, на которой лицом вниз возлежал Глава Поселения.

– Твердищев, твою мать! – просипел Пахотнюк.
– Ты чего с ним сделал?

– Как приказано, ваш-бродь, в кутузку определил, - раздался сверху недоумевающий бас Твердищева.

– Дурак! Я же не приказывал его бить до полусмерти!

– Так у нас порядок такой при оформлении, - оправдывался Твердищев.

– Кандалы снять! В чувство привести!

– Так он же ж государственный преступник! Он же из казны считай тыщу рублёв стащил!

– Каких еще рублёв? Что ты несёшь?

– Государственных! Не мог же я его ни за что в кутузку определить.

– Идиот ты, Твердищев. Немедленно всё отмени.

– А деньги-то на кого же списать пропавшие?

– Да найди на кого. Вон, хоть на Егубина – всё равно сдох.

– Слушаюсь!

Замки на кандалах щелкнули, и Домкрата подняли в вертикальное положение Твердищев и ещё один полицейский, от которого страшно разило перегаром. Домкрат попытался стоять на ногах, но что-то ныло в районе колена, и он все норовил завалиться на Твердищева. Внезапно на голову обрушился ковш ледяной воды, и Домкрат, облизав губу, пробормотал:

– Добрый день, Егор Тимофеевич.

– И ты здравствуй, - ответил Пахотнюк. – Помнишь наш последний разговор?

– Как не помнить… - Домкрат потер натёртые кандалами запястья.

– Ты и правду можешь Белку убить?

– Попробовать могу.

– Если справишься – забирай Марьянку, куда хочешь. И на кой хер она мне сдалась? А если нет – чтобы больше я тебя не видел даже поблизости.

– Что за Марьянка? – постарался припомнить Домкрат.

– Ну, Галя по-ейному. Дочка моя. Согласен?

– Галя? Согласен.

– Три дня тебе сроку. Иди. Идти-то можешь?

Домкрат покачнулся.

– Дадите выпить – смогу.

– Твердищев, налей ему вон из мензурки.

– Ишь ты, - пробормотал Твердищев.
– А я думал – микстура какая.

– Толку-то от криворотовских микстур, - пробурчал Пахотнюк.

Домкрат влил в себя спирт. Обожгло губу. Прослезился.

– Будет вам Белка, - сказал он, отстранился от Твердищева и, похрамывая, пошел к выходу.

В коридоре на него накинулась Галя. Обнимала до хруста в больном плече, лобызала, гладила, приговаривая: