Джоанна быстро нарезала снедь, аккуратно разложила её на холщовом полотенце, и вместе с констеблем с аппетитом взялась за еду.

— Мастер Григорий, — позвал меня Хёрст.

— Не-е, — замотал я головой. Подумать было страшно что-то съесть.

После привала стало ясно, что до вечера мне не дожить. Да что ж такое-то, думал я. Какие-то сплошные приключения тела. То я мотаюсь бегом туда-сюда, то меня истязают целую неделю для того, чтобы я не мешался в бою, теперь вот выясняется, что лошадиное седло и моя задница — две вещи несовместные. Нет, умом я понимал, что не я первый, не я последний. Помнится, в «Поднятой целине» Давыдов тоже мучался с непривычки, да только тело упорно гнуло свое. Ты сдохнешь, говорило мне моё собственное тело, свалишься с лошади, и косточки твои разлетятся в разные стороны, потому что нельзя так глумиться над своим организмом.

Смеющиеся глаза Джоанны, время от времени обращавшиеся в мою сторону, делали мою участь ещё горше. Солнце, издевательски медленно катившееся по небосклону, специально замедляло ход, отдаляя вечер. И зеленые суслики, столбиками выглядывавшие из зелёной травы, глядя на меня, откровенно развлекались.

В общем, когда констебль Хёрст объявил привал на ночлег, мой моральный дух был низок как никогда.

А ведь сотни сотен колен моих степных предков были неразлучны с лошадьми. Как же наследственность, с наследственностью-то как? Это что, уже ничего не значит?!

X

Я проснулся как от толчка. Некоторое, очень недолгое, время я лежал, глядя на звёзды, и думал над тем, что же такое могло меня разбудить. И тут я почувствовал, как кто-то тихонечко проникает ко мне под одеяло, и вот уже чья-то рука легла на мою грудь.

Джоанна.

Мягкая и теплая. С хорошо очерченными губами и молодой, упругой грудью. С глазами веселыми и глубокими. С движениями точными и ладными. С отцом по имени Гордон Бэнкс.

Человек-скала.

Сразу же вспомнилось: «А так же он сам, сраженный меткой пулей вышеупомянутого Чарли Бешеного».

— Джоанна.

— Не говори ничего.

— Джоанна, эти вещи так не делаются.

— Но ты же научишь меня.

Очень естественно было сказано. Без тени кокетства.

И ещё.

Очень трудно говорить, когда тебя так целуют.

— Джоанна, девочка, поверь мне — не надо этого делать.

— Отчего?

Хёрст шевельнулся или мне показалось? При мысли, что представитель власти может застукать меня в таком положении, мне стало нехорошо.

— Иди на своё место, — твёрдо сказал я. — Я не желаю делать это с тобой.

Джоанна отпрянула, словно я её ударил. Отвернулась и молча уползла на свое место. Лицо моё горело от её поцелуев, и был я немного не в себе. У православных монахов вроде есть какая-то подходящая молитва.

Как там… Господи, укрепи.

И тут я услышал, как Джоанна плачет.

Никаких сил на это не хватит.

Никаких.

Господи, ночь-то какая чудная. Как ароматен зеленый воздух этого мира. Какие девушки здесь.

Всё.

Спать.

XI

Утро выдалось нерадостным. Не из-за погоды, нет. Мрачна была Джоанна, старательно избегавшая моих взглядов, сам вид мой был ей неприятен, и констебль Хёрст бросал на меня взгляды весьма неодобрительного свойства. Нездоровая, одним словом, была обстановочка.

В молчании свернули бивуак, в молчании тронулись в путь.

Угнетала некоторая типичность ситуации.

Есть во всех этих приключениях одна неизменная особенность. В каждом мире я делаю что-то такое, из-за чего окружающие мной недовольны. И при этом, как правило, я не понимаю, что я сделал, а когда понимаю, что я сделал, то не понимаю, почему мной недовольны.

Ладно Джоанна. Но констебль-то? Ему-то я что сделал?

За этими рассуждениями я вдруг обнаружил, что день сегодняшний не так уж и плох. То ли я приноровился к поступи моей лошади, то ли задница моя за ночь окрепла, но факт остаётся фактом — чувствовал я себя очень даже ничего. Это обстоятельство сразу же подняло моё настроение. Сегодня мы отыграемся за вчерашний пропущенный обед, думал я, предвкушая близкий привал.

И, наконец, этот самый привал наступил.

— Здесь, — сказал констебль. Не знаю, чем глянулось ему это место. За последний час мы проехали с пяток подобных. На мой взгляд.

Джоанна всё с той же сумрачной рожицей спешилась, сняла перемётные сумы и бросила их на землю. Спешились и мы. Некоторое время констебль наблюдал, как девушка нарезает снедь, орудуя ножом с таким мрачным ожесточением, что казалось, она отхватит себе пару пальцев непременно.

— Мастер Григорий, — обратился он ко мне. — Мне необходимо провести дополнительный допрос. Давайте отойдем в сторонку.

Ну что вот еще такое. Чего он мурыжит меня.

И мы отошли в сторонку.

— Констебль, — сказал я, — я вам всё сказал. Более добавить мне…

— Мастер Григорий, — перебил меня Хёрст. — Даже у дикарей существуют правила приличия.

— Что?

— Оскорблять людей, давших вам еду и кров, пусть даже всего на одну ночь — это в любой культуре поступок мерзкий. Есть места, где за это убивают!

Констебль говорил всё это тихим, яростным голосом, от которого мурашки бежали по коже.