— Али с братом убегали от Альфонсо и Уэллса, когда они в прошлом году ходили гасить паки, — говорит Смайлз. — Интересно, что случилось.

Хуй знает, но вокруг отличный день, и нам целых шесть недель не надо ходить в эту жопу. Я предлагаю ребятам посмотреть на небо, какое оно — словно вечность. Время теряет смысл. Как прекрасно быть живым.

Все смотрят на меня. Дэйв смеётся.

— Ну, ты бля ваще.

Но и он не удержался, смотрит вверх, хотя и тайком. Такой вот он. Всегда надеется всех обмануть.

— Ненавижу это место, — говорит Крис в припадке злости. — Я так скоро с ума сойду. Ещё год…

Пятый класс выпускается сегодня, счастливчики сразу пойдут работать.

Их ждёт индустриальная зона, фабрики и магазины, цеха и офисы, полный рабочий день и соответствующая зарплата. Ждём не дождёмся следующего лета, когда настанет наша очередь, может, устроимся на обучение, получим профессию. Когда мы начнём работать, некогда будет тусоваться, надо будет сидеть на работе от звонка до звонка, делать то, что прикажет бестолковый старый хрыч с папочкой, но это мелочи. Мы хотим зарабатывать нормальные деньги, чтобы можно было покупать любые записи и ходить в такие места, о которых мы только читаем в «NME» и «Sounds», в Лондонские клубы, например, «Вортекс» и «Рокси», приглашать девушек в кино и пабы, а не лазить в «Одеон» по водосточной трубе.

— У меня на сегодняшний вечер заготовлен сюрприз, — говорит Крис, зажигая сигарету. Он пускает колечко, потом выдыхает дым из носа, как растаман, раскуривающийся ганджей. Ему не хватает только дредов.

— Какой? — спрашивает Дэйв.

— Какой же это сюрприз, если о нём рассказать?

— Да ладно тебе, дурик, давай колись.

— Отъебись, мудаГ, — смеётся Крис, с упором на Г.

Мы так прикалываемся, выполняем требования учителей, артикулируем, не глотаем окончания, что бесит этих самых учителей, которые зовут нас лентяями, хулиганами и тупицами. И мы произносим громко и отчётливо, но только одно слово.

— Подожди до вечера, всё узнаешь.

Смайлз тянется и берет у меня одну картошку. Она уже остыла и подсохла, жир застыл слоем, но он суёт её в рот и начинает жевать. Крис, который умял свою порцию за полминуты и сидел с тоской смотря на нас, сейчас тихо фигеет. Он сидел, ждал, смотрел на картошку, представлял её вкус, и вот Смайлз между делом начинает её пожирать. Меня веселит, как Крис тушит сигарету о бетон, суёт обратно в пачку, наклоняется, загребает полную горсть и суёт её в пасть. Он чавкает, хихикает, щёки набиты картошкой, и вдруг его передергивает, и картошка едва не летит на бетон. Дело в соли. Он забыл, что я посыпал её солью. Такая шутка.

Дэйв ждёт, пока Крис прокашляется, и делает ещё одну попытку.

— Давай, колись, что за сюрприз? Крис качает головой.

— Может, он пригласил Трейси Мерсер, — говорит Смайлз. Нам нравится Трейси.

— Мерзкая корова, — говорит Дэйв, его взгляд скользит по полю, и вдруг выражение отвращения на лице сменяется удивлением.

Мы следуем за его взглядом, там ещё один парень бежит с золотой головой, совсем как в фильме «Голдфингер» про Джеймса Бонда, где агента 007 вырубают, а когда он приходит в себя, обнаруживает, что девка, которую он трахал, мертва — ее выкрасили с головы до ног, и она задохнулась. Перевели на говно отличную пиздятинку. Но наш парень жив, только голова сверкает на солнце. Делани и ребята подошли к вопросу серьёзно.

— Как думаешь, кто это? — спрашивает Крис. Парень трусит по дорожке, мимо скамейки запасных, выбегает с футбольного поля, движения отточенные, как у профессионала. За ним по зеленой траве тянется желтая, словно выжженная полоса, из-под его ног взметаются облачка пыли. Вот он добегает до забора и перепрыгивает его, любимчик учителей несётся всё дальше, его лёгкие чисты, скорость не убита привычкой курить.

— Дженнингс.

Марк Дженнингс, лучший спринтер школы, прыгун в длину и капитан футбольной команды. Да ещё и умён. Лучший в классе по своим предметам. Что хуже всего — он задирает нос. Считает себя лучше других, и в чём-то, пожалуй, он прав. Прикол в том, что он демонстрирует своё превосходство, и поэтому вечно кто-нибудь пытается начистить ему репу.

— Он так задохнётся, — говорит Дэйв. — Утонет в собственном поту.

— Только если закрасить всё тело, — говорит Крис, эксперт в таких вопросах. — Они обработали одну голову.

Пять минут, как Дженнингс убежал, и бригада старших ребят шествует по стадиону, Делани в передних рядах. Мы встаём и идём за ними. Я вырубаю кассетник и хватаю под мышку. Папахен купил его у какого-то чувака на работе мне на день рождения, там есть микрофон, его включаешь, кладёшь перед колонками проигрывателя там, или радио, и записываешь. Так можно получить песни, которые не выходит пойти и купить. Мы скидываемся на кассеты. Меняемся. Радио по большей части играет фуфло, и заранее не знаешь, поставят ли что-нибудь вменяемое, так что записи — наш выбор.

— Накатим, — говорит Крис, доставая из кармана куртки пузырёк виски.

Вот что он принёс, и мне становится стыдно, что я не поделился с ним картошкой. Он передаёт бутылку по кругу, и я делаю глоток. Виски обжигает горло, и я хочу выплюнуть, но глотаю с каменным лицом.

— Глотни. Давай, тупой дрочила. — Я передал бутылку Дэйву.

— Хорошо пошла. Просто отлично.

Тащить кассетник на остановку не хотелось, но похоже, у меня не было выбора. Другие ребята наших лет начинают собираться, и, наверно, мы похожи на тени, когда тащимся хвостом за старшими. Вот перед нами решётка, нас уже человек двадцать. Делани и остальные ждут, руки в карманах, плюются на землю, зыркают на нас, смотрят на лица, никто не улыбается. Вышла неплохая толпа, и все поворачиваются, и на ворота обрушивается град ударов, мартены чётко находят цель, и дерево разлетается длинными розовыми щепками, целая секция разнесена в говно едва ли за минуту. Мы любим эту форму махача, без боли и без мести, когда шарашишь бутсами со всей дури — но никого не убиваешь.