Шрифт:
Часа через два опять на допрос.
– Подумаешь, побледнела... ишь ты... самая знаменитейшая матерщинница на всю Москву, и вдруг, видите ли, ей плохо! Довольно кривляться, надо признаваться, не валять дурака и не отнимать у меня время...
– Я матом не ругаюсь. Это сплетня.
– Все у нее сплетня, может быть, и этот ваш тостик, который вы отмочили при всем генералитете на новогоднем банкете у маршала Конева в Баден-Бадене "За тех, кто в Сибири", - тоже сплетня?? Когда генерал Желтов спросил: "Что, у вас там родные?" Что вы ответили? Что и у вас, и еще у тысяч! А вот в этом году мы и вас присоединим к этим тысячам!
Смутно вспоминаю, что тост поднимала, я его поднимаю в каждый Новый год.
– Нет, не могу припомнить.
...кто же! Кто мог быть здесь стукачом? Не маршалы же, не генералы, видевшие смерть. Кроме меня, штатских было двое - Миша Вершинин и Жорж Рублев, неужели они могли написать донос?
Увели.
Соколов - садист, уже две ночи я совсем без сна, сил и так нет, без сна уплывают последние: отбой, хоть бы вытянуться на кровати, на допрос, а сегодня ночью "М" давно уже погасло и когда ввели в камеру - подъем. Начали отекать ноги. Соколов стал еще серее, но он-то днем спит, представляю, какая я, он сказал, что мы ровесники, несколько раз за ночь я, наверное, засыпала и падала со стула, он отрывался от чтения или писания и безучастно бросал на меня взгляд. Начали заходить в кабинет какие-то полковники, подполковники как бы по делу и нагло меня рассматривать, а один даже усаживается в углу против Соколова.
Отбой. Допрос.
– Какому это югославскому генералу или полковнику вы подарили свой портрет с пожеланиями удач в жизни?
– Не помню. Их несколько, которые, уезжая, попросили мою фотографию и автограф.
– Я напомню: Момчило, или Мома, или, как вы его прозвали, Чило, и теперь этот ваш Чило сидит в белградской тюрьме и поливает вас и Горбатова грязью за ваше гостеприимство, говорит, что вы работали у нас и заманивали его в свой дом.
– Но при чем тут я? Это обычный автограф, который дарят актеры своим поклонникам.
Вошел жирный, большой, с маленькими глазками полковник, еще более неприятный, чем Соколов.
– Начальник отдела, в котором вы сидите, полковник Комаров.
Он не сел, а встал у стены.
– А этот Чило тоже присутствовал на приеме у Тито, когда вы там голая отплясывали на столе?
– Я ни голая, ни одетая, ни на столе, ни на полу у маршала не танцевала.
– Ну, ну, ну! Вы что, страдаете нарциссизмом?
– Что это такое?
– А это влюбленность в свое тело! Что, оно такое уж красивое?! Аппетитное?! И кожа, как шелк?!! Значит, не вы собой любовались, а вами любовались?! Га-га!
...ублюдки...
– Это сплетня, и к политике никакого отношения не имеет.
– Сплетня! Сплетня! У вас все сплетня, а у нас факты.
– У нас в стране сплетни, потому что ничего не известно ни о ком, если бы такой факт произошел в Европе, о нем знали бы мгновенно.
– Рассказывайте о приеме у Тито.
...Почему спрашивают о Тито? Почему ни слова о Поповиче... Может быть, он с ними против Тито...
Соколов записывает, не перебивая. Тот, второй, так и стоит у стены.
– А вы когда-нибудь до ареста с нашим министром встречались?
Про встречу Нового года молчу.
– Нет, никогда.
– И лицо его вам не показалось знакомым?
– Нет.
– А кто у вас бывал из военных в номере, когда вы жили с Горбатовым в гостинице "Москва" во время войны?
– Очень много.
– Нет, не фронтовиков.
– Не фронтовиков-военных еще не было в Москве.
– Ну уж прямо! А учреждения? Мы же, органы госбезопасности, вернулись из эвакуации через год.
– Я не помню.
– Ну уж так и не было ни полковников, ни генералов, никаких военных, которые ухаживали бы за вами? Не было?
– Я таких не помню. Было не до этого. Была совсем другая атмосфера дружбы, никто ни за кем не ухаживал.
– И вы не помните, кому вы дали пощечину?
– Нет, не помню.
– Так ли? А надо знать, кому давать пощечины, и тем более помнить об этом.
Приказал увести.
...как осмыслить, что сейчас говорил Соколов... он же не спрашивал меня, он мне говорил, напоминал... что же, значит, в номере у нас тогда был Абакумов... был эпизод с каким-то полковником, я рассказала о нем Борису: тетя Варя была в спальне, этот полковник уходил, был в шинели и папахе, я его провожала, и в прихожей он хотел меня поцеловать, я дала ему пощечину... неужели это был Абакумов... поэтому лицо его показалось мне знакомым, поэтому он хотел понять, узнаю ли я его... Соколов же просто намекал, что они, гэбэшники, тогда уже были в Москве... но откуда об этой пощечине могут знать Соколов и Комаров... Комаров пришел именно к этому допросу... не мог же Абакумов приказать им, подчиненным, расспрашивать меня об этом... почему молчат о Берии... может быть, Берия приказал меня арестовать... откуда Соколов и Комаров могут знать о пощечине, ведь никто о ней, кроме Бориса, не знает... Господи, помоги не сойти с ума, не потонуть в этой тине. Рукой же Абакумова написана записка о моем аресте... неужели может быть такая месть... заслать меня в лагерь... так мучить...
Той ночью мне дали немного поспать, проснуться не могу, и надзирательница будит меня, стуча ключом над головой по бляхе от ремня, конечно, это не садизм Соколова, а пытка сном. От сидения круглыми сутками в камере и у Соколова ноги - как колоды, ходить по камере нет сил, есть тоже не могу, насильно вталкиваю в себя две ложки каши... тупею... неужели сейчас там, за стенами Лубянки, спокойно проходят люди... не зная, что здесь творится...
Отбой. Допрос.
– Кем до революции был ваш отец?