— Это гравюра, — продолжал он. — Надеюсь, вам это понятно?

— Нет. Непонятно. Конечно же непонятно! Я думала, что гравюра всегда бывает черно-белой.

— Это очень сложная техника, — и снова тон превосходства. — Характер окраски и сочетания цветов дают совершенно сверхъестественный эффект.

— Как она называется? — спросила она, и ей показалось, что этого вопроса от нее ждали.

— «Потерянный город». — Затем последовала пауза. Она отступила на шаг от картины. — Вы хотите здесь что-нибудь купить?

— Я жду отца. — Она отвела глаза от картины. Он должен был знать, кто она такая, должен был видеть, как они с отцом пришли.

— Ах, да. Вы дочь Робина Кэйпела. И вас зовут?..

— Фернанда.

— Как мило. И так необычно. Ваше имя подобно старинной игрушке.

— Мой дедушка был испанцем, — объяснила она, как объясняла всегда. Это не было правдой, но она чувствовала, что такое экзотическое имя требует некоторой защиты, чтобы не надо было объяснять,

что у мамы был такой экзотический вкус. Она считала, что лучшим объяснением иностранного имени может быть иностранная кровь.

— Ферн! — К ним шел отец, закончивший свои дела. Он излучал обычное для него выражение слегка нервной доброжелательности. За ним следовала молодая женщина, которая работала в галерее. — Значит, ты повстречала Джейвьера. Э-э… великолепно. Великолепно! О чем это вы болтаете?

— О картине, — ответил за нее мужчина.

— Боюсь, вкус моей дочери покажется вам немного… консервативным. Знаете, она очень приземленная дама. Любит, когда у персонажа на портрете все черты лица на своих местах, а деревья должны быть правильного зеленого цвета — вот, что я имею в виду. Единственный абстрактный художник, которого, как я знаю, она обожает, — это Мондриан. Она говорит, что он делает очень славные кухонные обои.

— Кухня, в таком случае, обходится очень дорого, — сказал человек, названный Джейвьером. Робин и женщина засмеялись.

— Папочка, не заставляй меня скучать, — сказала Ферн с явным желанием уйти.

— Я пошутил, дорогая. Я хочу познакомить тебя с Элайсон Редмонд. Мы договорились сотрудничать в издании книги по колдовству. Элайсон нашла не скольких художников-иллюстраторов. Книга будет

пользоваться большим успехом. Элайсон — моя дочь Фернанда.

Они обменялись вежливым рукопожатием. Вблизи женщина оказалась не такой уж и молодой, у нее было длинное лицо с непропорционально пышными губами, с бледными узкими глазами под густо накрашенными ресницами. Ее волосы были распущены и свисали до талии. Если бы Ферн не была так рассудительна, она подумала бы, что будущая сотрудница отца и сама похожа на колдунью.

— Великолепно, — пробормотала мисс Редмонд.

Возможно, Ферн вообразила ту же неуловимую насмешку в ее голосе, которую она уловила в голосе Джейвьера. Какое-то мгновение, видя отца, стоящего между этими двумя людьми, ей показалось, что он попал в ловушку, пойман двумя хищниками: мужчиной с его еле уловимой улыбкой превосходства и женщиной с ее теплым обхождением и холодом в глазах. Мимолетное ощущение опасности расстроило Ферн, хотя и не было соизмеримо с реальной угрозой. С тех пор, как шесть лет назад умерла мама, Ферн следила за любовными историями отца, добиваясь отставки кандидаток, которые ее не устраивали. И сейчас она точно почувствовала тревогу. Она видела перед собой жестокую женщину-охотницу и ее незадачливую жертву. Ферн уже имела дело с подобными ситуациями, но никогда раньше ее не мучили сомнения или предчувствия. Хотя тогда Ферн еще не верила в предчувствия.

Робин продолжал раскланиваться со знакомыми, но Ферн, прислушавшись к внутреннему голосу, постаралась поскорее увести его из галереи.

Позже она поняла, что все началось именно в тот день. Встреча в галерее, чувство опасности и картина. Казалось, не произошло ничего необычного, но ее не оставляло смутное беспокойство, как будто какая-то неясная тень прошмыгнула по краю ее ясного безопасного мира. Или будто она уловила несколько отдельных нот мрачной музыки, которая вскоре должна была зазвучать изо всех углов мироздания и заглушить собой все другие звуки. События того ужасного, невероятного лета, возможно, так легко воспринимались потому, что она почти была к ним подготовлена. Именно с той первой встречи в незнакомой обстановке что-то стало просачиваться в ее жизнь, расстраивать ее, нарушило так тщательно созданное равновесие, сделало ее уязвимой, неуверенной, восприимчивой к изменениям.

Ей было шестнадцать лет, она была хорошо воспитана, умна, энергична, она была типичным созданием восьмидесятых годов, которое смотрит на мир с практичностью реалиста, усиленной ранней смертью матери и обязанностями, последовавшими в связи с этой смертью. Как ни странно, причиной беззаботного поведения ее отца, оставшегося с двумя маленькими детьми, стало то, что именно Ферн по-взрослому взяла на себя все обязанности по дому. Она нашла помощницу для ведения хозяйства, следила за оплатой счетов, командовала своим легкомысленным отцом и пыталась руководить младшим братом. Она прошла этап полового созревания без бунта, без драм, избежав наркотиков, чрезмерного употребления алкоголя и ранних сексуальных отношений. Ее будущее было хорошо распланировано, в нем не было места сюрпризам — университет, благополучная карьера, благоразумный брак. Она представляла себя уже взрослой, но за невозмутимым фасадом прятался ребенок, загородившийся от неизвестности иллюзией безопасности и самообладания. Тем летом иллюзиям предстояло рассеяться. В ее существование должно было ворваться нечто непредвиденное, которое превратило ее, выдержанную девочку, в отчаявшееся, испуганное, неуверенное, одинокое существо.

На следующий день после визита в галерею Ферн с отцом и братом уехала из Лондона. Умер один из их дальних родственников, и Робину в наследство достался дом в отдаленной части Йоркшира. Дом должны были выставить на торги, но один знакомый посоветовал прежде все-таки посмотреть на него. Робин решил, что это прекрасная идея. Есть возможность передохнуть, и дети будут рады. Они типичные горожане, им следует почувствовать, что такое деревня. Может быть, стоит сохранить домик и приезжать туда на уик-энд и каникулы.