— Вот здесь, чувак, самое милое место. Убойный цех.

Он показал на занавес из пластиковых полосок, откуда начинался путь мертвой коровы. — Но для начала мы поставим тебя на мясорубку.

Рабочие не обращали внимания на Стивена, когда он шел вслед за Крипсом, а сам он внимательно смотрел на них, пытаясь представить, как они, наверное, живут, когда возвращаются домой с работы, и у всех — чудесные жены и дети.

— Вот и всё.

Они остановились у спуска из нержавеющей стали. С рабочей поверхности конвейера Крипе взял кусок говядины размером с младенца и швырнул его обратно. В них полетели мясные крошки, но большая часть куска, связанная с мякотью тканей и костей, обрызгала другой конец колесного приемного желоба. Крипе зачерпнул горсть и протер ее сквозь пальцы, а в этот момент его пах жался к бедру Стивена.

— Гляди, чувак. Мы не просто ее зарезали, мы ее уничтожили.

Он понюхал свои пальцы.

— Как, по-твоему, все, что заставляло ее двигаться, теперь пасется себе благостно на райском поле? Ты веришь во что-нибудь такое? Тогда забудь. У мяса нет мозгов. Оно работает себе, пока не сдохнет или его не зарежут.

Крипе мечтательно оглядел цех и вибрирующую поточку, где постепенно расчленяли скот.

— И выкинь из своей башки эту хрень как можно скорее.

Он потрепал Стивена по шее и зашагал в сторону убойного цеха. Стивен смотрел ему вслед.

Мясной сок потом некоторое время ел ему руки, но больше Стивена ничего особо не раздражало. Плечи немного болели, когда он взваливал мясо на спину, но движения были простыми и ритмичными, и скоро он потерялся в их бездумности.

Он представлял, что работает, чтобы обеспечить красавицу-жену и малолетнего сына. Они ждут его дома, у них две машины, соседи тихие, и у каждого дома есть большая лужайка. Он был бы их опорой, и жена бы всякий раз интересовалась, как у него идут дела на работе, а сыну рассказывала, как сильно она любит его отца, и всей душой была бы убеждена, что никогда его не разлюбит, ни один другой мужчина никогда не будет для нее столько значить, и она всегда будет жить только

Стивеном. Еще у нее должна быть хорошая фигура, да, миленькие крепенькие грудки, но не слишком большие, и кожа, как у всех женщин под мягким светом софитов — слегка загорелая и нежная, как шелк. ,

В час дня был перерыв, и он погулял вдоль линии. После того, как коров обдирали и потрошили, им отрубали головы, которые отправлялись в пресс для отходов. Гамми работал на этой машине так, словно она была его личным оружием, будто стальная свая, которая обрушивалась на слюнявые головы, разбивала череп и превращала мозг в поток густой бесцветной жидкости, существовала дл^я его личного морального удовлетворения. Всякий раз, когда Гамми запускал ее, он стонал и сжимал колени.

Стивен бросил взгляд на его промежность, ожидая увидеть там эрекцию.

— Ты на мое ебало пялишься? Слова текли по подбородку Гамми, словно слюни. Стивен посмотрел на его рот — зубов нет, губы оторваны, правая сторона лица — открытая багровая рана, из-за которой были видны десны и сочилась слюна.

— Ты что, на мое ебало пялишься, мудак херов?

Вот так каждый уебок, и ты ничем не лучше, я погляжу. Зуб даю, тебе до смерти любопытно, как так вышло, нда?

Гамми кинул еще одну голову в машину и нанес удар по мертвой точке. Кое-что из того, что оттуда вылетело, попало Стивену на халат. Он подумал, что надо бы отойти, но идти было особенно некуда.

— Вижу, тебе охота глядеть на этих блядских коров, козел херов. Я, блядь, собственными руками держал прямо за уши, шкура там мягкая, и они от этого больше всего тащатся… Блин, шкура там мяконькая, как, блин, шелк. Еще я губами трогал эту чертову корову. У нее там усы, а шкура под этими усами как бархат, темненькая, и пахнет сеном. Ну вот, я вечно раскрывал ебало и пробовал на вкус корову. Она лезет своим язычищем мне в рот, а я в ее своим — это наверху он жесткий, а внизу нежный, ты себе представить не можешь. В общем, слизываю я все эти пузыри, которые у нее на зубах, а тут сука чертова осаживает назад и цепляется за мои губы, и башкой начинает мотать. Тут вмешались и ломом меня освободили, корову блядскую захуярили, надо думать. Но зубов у меня уже не было, губы с мясом оторваны, их вообще не нашли. Круто да, блядь? Чё, поверил, твою мать, да, уебок? Ну, в общем, лучше тебе поверить. Коровы, так они прямо-таки божественны, но, блядь, нельзя с ними никогда расслабляться.

Гамми принялся за следующую голову, а Стивен потопал назад к мясорубке.

Снаружи здания, в темноте. Из-за натриевых испарений черная краска на стенах развалин иссохла, и Стивену было сложно сосредоточить внимание на трескающихся поверхностях. Все было либо слишком ярким, либо слишком черным, охряное мигание уличных фонарей резало глаза. Место казалось покинутым, как будто нечто, что придает индивидуальность постройкам, давно от этого бежало, испытывая к нему отвращение. И, оставшись в одиночестве в поле среди рыгающих, пердящих, блюющих заводов, четыре гниющих викторианских здания закрылись и выпали из жизни.

Стивен остановился на ступеньках, смотрел, как вечерние машины убирают мусор с тротуаров, и думал о том, куда они могут направляться.

На темном четвертом этаже, когда он стоял перед дверью в квартиру, набираясь храбрости перед встречей со Зверюгой, он ощутил дуновение знакомого недоброго ветерка. Закружилась тьма на ступенях, затем рассеялась — она медленно шла к нему большими шагами. Люси — черная майка, черные узкие брючки, темные волосы, сами собой развевающиеся, как от ветра. Полуиндианка, полуеврейка. Она пробежалась глазами по его лицу, как слепая, когда та дотрагивается пальцами, собираясь не вступить в контакт, а сначала выяснить, не кроется ли где враждебность. Стивен безучастно стоял, пока она снимала с волос крошку мяса. Она положила кусочек на ладонь и уставилась на него.