Дерюгин невольно вздрогнул. Комната была обставлена тяжеловесно, несколько угрюмо, но просто и деловито. Стояли темные шкапы с книгами, два бронзовых бюста по углам: Гельмгольц и Гете; несколько тяжелых резных кресел; на полу лежал большой ковер, скрадывавший шаги. Против стола на нем виднелось большое влажное пятно,- вероятно, след замытых пятен крови. Кроме этого, ничто не напоминало о происшедшей здесь драме. Чинный, угрюмый порядок царил во всем, и каждая вещь, казалось, пригвождена была к своему месту.

Так прошло, вероятно, минут десять, пока взгляд Дерюгина не упал на клочок бумажки, белевшей на темной зелени стола.

Он так нарушал общую симметрию и порядок, что рука невольно потянулась к нему, и глаза машинально побежали по строчкам, неровным, прыгающим почерком пересекавшим квадратик из угла в угол.

"Мировой пожар... Неизбежная, неумолимая смерть, всеобщее разрушение... Астон оказался прав. Это сделал я, седенький маленький старичок, у которого..." - дальше несколько слов были тщательно зачеркнуто, и в конце стояло: "он растет с гой... немыслимо, невероятно... я больше не могу...".

Послышались шаги, и в оставшуюся открытою дверь быстро вошла Дагмара. Глаза ее были полны слез, дышала она тяжело и порывисто, еле сдерживая рыдания.

– Я видела его...- сказала она дрогнувшим голосом, не решаясь подойти к Дерюгину, будто после случившегося здесь, в стенах дома, где лежал худенький старичок с восковым лицом, к холодному лбу которого она только что прикладывалась,-такая близость была бы предосудительна. Дерюгин однако ничего не заметил. Протягивая девушке записку, он сказал тихо:

– Я боюсь, что случилось что-то ужасное...

Дагмара почти вырвала из его рук клочок, бумажки, угадывая, что это такое, но сейчас же подняла на молодого человека недоуменные глаза.

– Я ничего не понимаю...

– Возможно, что я ошибаюсь, но... можете ли вы сказать, что делал профессор вчера вечером... перед этим?

– Тетка Марта говорила, что до поздней ночи он работал у себя в лаборатории...

– Я так и думал. Ради бога, идем туда скорее!.. Сию минуту!

– Но... в чем дело?

– Я сам еще не знаю, но ради всего святого идем скорее! Ведь это, кажется, тут же, близко?

– Да, в саду,- отвечала девушка, чувствуя, что заражается непонятной ей тревогой.

– Идем, идем,- твердил Дерюгин, и они почти побежали по анфиладе комнат, провожаемые изумленным взглядом прислуги.

По саду Дерюгин уже мчался, не ожидая отстававшей Дагмары, угадывая в темной массе, видневшейся между деревьями, здание лаборатории. У самых дверей он столкнулся с Гинце.

Ассистент не сразу узнал русского инженера в этом запыхавшемся, взбудораженном человеке, вихрем налетевшем на него и чуть не опрокинувшем его с ног.

– Что с вами, молодой человек?
– спросил он недоброжелательно.

– Послушайте, Гинце,- заговорил, задыхаясь, странный посетитель,- надо сию минуту осмотреть лабораторию профессора, нельзя терять ни секунды времени.

– Позвольте,- прервал его ассистент,- по какому праву...

– Дело не в праве! Понимаете ли,- там что-то случилось, что-то такое, что может вызвать неслыханную катастрофу! Может быть, сейчас еще не поздно ее предотвратить, но нельзя буквально терять ни одной минуты...- Гинце слушал с возраставшим удивлением эту горячую тираду, не зная, на что решиться, когда к собеседникам подошла Дагмара.

Молодой ассистент поспешил к ней навстречу.

– Доброе утро, фрейлен. Я в отчаянии, что встречаю вас в такой ужасный день. Это невознаградимая потеря для всех нас, и мы...

Дерюгин не дал ему кончить.

– Фрейлен Дагмара, уговорите господина Гинце открыть лабораторию! Мы теряем время на разговоры, а между тем каждая минута может принести непоправимые последствия.

На вопросительный взгляд ассистента Дагмара умоляюще протянула руку.

– Если можно, господин Гинце. Я боюсь, что там действительно что-то произошло.

Гинце пожал плечами.

– В сущности, я не имею на это права. Но если у вас есть основания предполагать несчастье... К сожалению, я оставил дома свой ключ. Придется обратиться к сторожу, чтобы попасть туда. Вот он идет к нам.

От сторожки в глубине сада, слегка прихрамывая, приближался высокий худой старик с пышными седыми усами, с багровым шрамом вдоль правой щеки. На нем был костюм военного покроя, в руках толстая суковатая палка, на которую он опирался.

Он остановился в нескольких шагах от собеседников, приложив пальцы правой руки к козырьку в знак приветствия.