Никомед внимательно смотрел на юношу. Тишина в зале стала почти осязаемой. Царь не был глуп. Он знал, что Луций Корнелий Сулла одержал победу в гражданской войне, что списки проскрипций ежедневно пополняются новыми именами и что молодой Цезарь, племянник покойного Гая Мария и зять Цинны, находится в списке смертников. Укрывать такого человека означало бросать вызов диктатору, чье слово теперь было законом для всей Ойкумены.

Никомед лихорадочно размышлял. Сулла был жесток, но Сулла был далеко. Римские политики пожирали друг друга, как пауки в кувшине, и их симпатии менялись с каждым восходом солнца. Если он выдаст Цезаря или откажется пригласить его в свой дом, марианская партия — а она была еще жива в сердцах многих — никогда не простит этого Вифинии. С другой стороны, Цезарь был патрицием, представителем древнего рода. Принять знатного римлянина — это акт благородства, священный закон гостеприимства, который Сулла, претендующий на роль защитника традиций, вряд ли решится открыто осудить.

«Римские дрязги — это их внутреннее дело, — подумал Никомед, глядя в холодные, ждущие глаза Цезаря. — А здесь я — закон. Пока он в моем дворце, он — мой гость, и мир будет видеть лишь мою щедрость. Если Сулла потребует его головы, мы найдем способ договориться. Но этот юноша… в нем есть что-то такое, чего нет в других посланниках Рима. Словно сама судьба привела его именно в мой тронный зал».

Лицо царя просветлело, он широко улыбнулся, и эта улыбка показалась Цезарю одновременно искренней и опасной, как блеск ножа в густой траве.

— Мой дом — твой дом, Гай Юлий, — провозгласил Никомед, поднимаясь с трона и делая шаг навстречу. — Римлянин твоего достоинства не должен просить о крове — он должен принимать его как должное. Оставь свои заботы за воротами этого дворца. Здесь нет проскрипций, здесь есть только вино, музыка и покой.

Царь хлопнул в ладоши, и из теней тут же вынырнули слуги в белых одеждах.

— Проводите господина Цезаря и его спутников в гостевые покои восточного крыла. Приготовьте ванны с нардовым маслом. Пусть лучшие повара Никомедии займутся трапезой.

Никомед подошел к Цезарю вплотную, так что тот почувствовал запах благовоний и тяжелого шелка.

— Отдыхай, Гай. А вечером, когда солнце утонет в море, мы разделим ужин. Мне не терпится услышать новости из Города, которые не доверяют пергаменту.

Цезарь еще раз поклонился, на этот раз чуть глубже.

— Твоя милость превосходит твои дары, царь. Я буду готов к беседе.

Когда Цезарь шел за рабами по длинным коридорам, он чувствовал, как напряжение, державшее его последние месяцы, начинает медленно отпускать. Он вошел в свои покои — просторную комнату с видом на залив, где ветерок шевелил легкие занавеси из тончайшего виссона. Он знал, что за этот «покой» придется платить, и, возможно, цена будет далека от политики. Но сейчас, глядя на то, как золотой диск солнца медленно опускается к горизонту, окрашивая воды Вифинии в цвет свежепролитой крови, будущий властелин Рима лишь плотно сжал губы. Его игра только начиналась.

Пиршественный зал дворца Никомеда утопал в густом, дурманящем аромате мирры, жареного мяса и тяжелых сирийских благовоний. Сотни масляных светильников, оправленных в кованую бронзу, отбрасывали на стены дрожащие золотые блики, заставляя оживать фрески с изображением вакхических оргий. Гости возлежали на широких ложах из ливанского кедра, инкрустированных слоновой костью и перламутром. Шелковые подушки, расшитые золотой нитью, принимали в свои объятия уставшие тела, а бесшумные рабы в набедренных повязках непрерывно наполняли серебряные кубки густым, темным вином с Хиоса, разбавленным снегом с горных вершин. Пиршество разворачивалось с той неспешной, избыточной роскошью, которая всегда предшествует упадку империй. На серебряных блюдах громоздились кулинарные шедевры: запеченные в меду дрозды, осетрина из Понта Эвксинского, щедро усыпанная шафраном, гигантские устрицы, привезенные в бочках с морской водой, и пирамиды сладких фиников, истекающих соком.

На заднем плане, в мерцающем полумраке, извивались сирийские танцовщицы. Их тела, блестящие от благовонных масел, были едва прикрыты прозрачным газом, а движения под гипнотический, тягучий ритм кифар и флейт напоминали брачный танец пустынных змей. Впрочем, на них мало кто обращал внимание — политика в этих краях всегда была более жгучей страстью, чем плоть. За столом собрался цвет вифинского двора: надменные стратеги в туниках, украшенных пурпурной каймой, льстивые министры с маслянистыми глазами и несколько иноземных послов. Место по правую руку от царя занимал Пелопид — многоопытный дипломат и доверенное лицо Митридата Понтийского. Это был сухой, жилистый старец с лицом, напоминающим смятый пергамент, и глазами умной, безжалостной рептилии.

— Мой повелитель, великий Митридат, царь Понта и Боспора, желает Вифинии лишь процветания, — елейным голосом вещал Пелопид, грациозно взмахнув рукой, унизанной перстнями. — Договор, заключенный в Дардане, священен. Тени прошлых войн рассеялись, о благородный Никомед. Понтийский лев насытился и ныне мирно дремлет в своих владениях. Вам нечего опасаться восточных границ. Мы смотрим на Вифинию не как на добычу, но как на драгоценного соседа, чье благополучие радует сердце Митридата.

Гай Юлий Цезарь, возлежавший на ложе чуть поодаль, медленно покрутил в пальцах хрустальный кубок. Римлянин успел сменить дорожную грязь на безупречно белую тунику из тончайшего египетского льна, а его волосы были умащены нардом, но расслабленность позы обманчиво скрывала хищную собранность.

— Понтийский лев дремлет, посол? — голос Цезаря прозвучал негромко, но обладал удивительным свойством перекрывать звон посуды и музыку. — Говорят, львы закрывают глаза только для того, чтобы не спугнуть подошедшую слишком близко газель. И как долго продлится этот сон, если Рим вдруг отвернется?

Пелопид перевел взгляд на молодого римлянина. Улыбка дипломата стала еще слаще, хотя в уголках губ проступила ядовитая складка.

— Ах, благородный Цезарь. Рим никогда не отворачивается, он лишь иногда… закрывает глаза на своих собственных сыновей. Ваш диктатор, Луций Корнелий Сулла, кажется, сейчас слишком занят наведением порядка в собственном доме, чтобы беспокоиться о газелях Азии. К слову, я слышал, климат в Италии стал весьма губителен для тех, чья родословная связана с Гаем Марием? Говорят, вы покинули Вечный Город с большой поспешностью. Обидно, должно быть, потерять жреческий сан и имущество, оказавшись гостем на чужом пиру.