Госпожа Галкина с участка у дороги чистила дренажную канаву. Узнав о беде, разохалась, раскудахталась, как наседка.

— Вы не убивайтесь так. Всяко бывает по нонешней-то жизни! А я не слышала ничегошеньки, сон у меня крепкий, прямо младенческий, не смотрите, что в годах. — И госпожа Галкина игриво улыбнулась, показав вставные зубы.

Кокетство соседки не вызвало у Дмитрия Валентиновича ответной реакции, на что, видимо, Галкина рассчитывала.

Хмуро кивнув, Дмитрий Валентинович отправился к господину Павлюченко.

— Вот это номер! — восхитился тот. Отложил топор, вытер руки о линялую майку и не преминул добавить: — А вот поделились бы рассадой, глядишь, я бы с вами урожай и разделил.

— Что теперь вспоминать, — буркнул Дмитрий Валентинович.

— А я помню… — протянул Павлюченко. — Нет, ничего я не слышал, не видел. Как футбол кончился, сразу спать завалился.

Дмитрий Валентинович понурил голову и поплелся к гражданке Федотовой, соседке справа.

— Знать ничего не знаю, — отрезала та, оставляя в покое компостную яму, в которой ковырялась вилами. — А если бы что и заметила, неужто думаете, стала бы на помощь звать? Да ни в жисть! Бандюганам этим что кочан срезать, что голову человеку — все едино. А вообще-то, поделом вам, все бахвалились, пыжились, вот и наказание.

Ничего не сказал на это Дмитрий Валентинович, к себе пошел. А в спину стучало яростное:

— Гордыню тешить — судьбу искушать! Не нами говорено, не нам и спорить.

— Дура! — прошептал Дмитрий Валентинович и закрыл калитку.

Следующий час он бесцельно слонялся по участку, потом сорвался и побежал. Распугивая мальчишек, промчался по улице и, как заправский прыгун в высоту, с ходу одолел забор из рабицы. Прижав руку к сердцу, Дмитрий Валентинович остановился перед человеком, возлежавшим в шезлонге.

Человек оценивающе посмотрел на забор и молвил задумчиво:

— Подправить надо, а то сигают все кому не лень. — Пошевелился, будто раздумывая, вставать или нет, но все же поднялся и направился к забору. Ухватившись за кол, неожиданно легко выпрямил его, и ощетинившаяся ржавыми закорючками проволочная сетка взметнулась на полутораметровую высоту. Такую преграду Дмитрий Валентинович не смог бы взять, даже если бы у него унесли весь урожай: и свеклу, и хрен, и редьку…

— Семеныч, спасай! — выдохнул он.

В данный момент все надежды Дмитрий Валентинович связывал с этим вальяжным мужчиной с седыми висками и орлиным профилем — с Владимиром Семеновичем Маховым.

Два последних года, как на пенсию вышел, Махов безвыездно проводил лето на своем участке, не слишком заботясь о том, чтобы что-нибудь вырастить на законных шести сотках. С него было достаточно походов по грибы и нескончаемой рыбалки. В промежутках между тем и другим он предпочитал всем садово-огородным развлечениям безмятежный отдых в шезлонге с книжкой в руках. Разумеется, иногда он засучивал рукава, но лишь тогда, когда откладывать «на потом» становилось невозможно. Крышу подлатать, колодец почистить… Получалось у него все споро и справно, но стоило уложить последний лист шифера или достать из колодца последнее ведро с песком, как Владимир Семенович снова становился сибаритом. Это превращение поначалу вызывало недоуменное негодование окружающих, от зари до зорьки пахавших на грядках. Его попробовали образумить, но Махов сказал: «Отзыньте!» — и все «отзынули». Ослушайся такого! Глянет из-под бровей — пот прошибает. Оно, впрочем, и понятно: до пенсии занимался Владимир Семенович искоренением преступности, был опером, причем, поговаривали, специализировался на убийствах.

Несмотря на возмущающее дачников безделье Махова, в другой области он пользовался среди них непререкаемым авторитетом. Произошло это после того, как бывший опер помог отыскать украденную ручную газонокосилку. Счастливый владелец вновь обретенного агрегата разнес эту весть по кооперативу, и теперь к Махову постоянно обращались за помощью: где воровство, где драка с побоями, где собака кусачая…

— Спасай, Семеныч! — повторил Дмитрий Валентинович.

— А что случилось?

— Капусту срезали!

— «Атрию»?

— Ее, голубушку.

— Поздравляю.

— С чем?

— Так ведь свобода, братец!

— Не нужна мне такая свобода. Помоги, век благодарен буду.

— А чего теперь дергаться? — Махов стал бочком-бочком продвигаться к шезлонгу. — Она же у тебя поздняя, так? Срезать рановато. Найду — все равно выкидывать придется.

Дмитрий Валентинович заступил бывшему сыщику дорогу:

— Ты не капусту, ты мне этого мерзавца найди.

— И что ты с ним сделаешь?

— В глаза посмотрю, — сказал Дмитрий Валентинович так, что было ясно — взглядом он не ограничится.

Махов тяжело вздохнул и махнул рукой:

— Ладно, пошли.

По дороге Дмитрий Валентинович поведал свою невеселую историю. Не скрыл, что трясся над «Атрией», как ювелир над яйцом Фаберже. Ходил гоголем, ни с кем рассадой не делился, из-за этого до ссор с соседями доходило.

— Тщеславие, отягченное местными обычаями, — констатировал Махов.

— Но ведь не я один! — воскликнул Дмитрий Валентинович.