Далеко за полночь, когда на небе стали бледнеть неяркие июньские звезды, молодежь стала расходиться по домам. Семен Лузгин взял властно Марью за локоть:

— Провожу тебя, красавица. Что-то до. этого не примечал я тебя на вечерках?

— А я на них и не была, — просто сказала Марья. — И провожать меня не надо, мой дом всего пятый отсюда.

— Пошто ж так? Или миленок уже есть?

Марья молча вырвала руку и заторопилась к своему дому. Семен немного прошел ей вслед, чтобы парни и девки видели, кого он провожает сегодня, за поворотом отстал.

А утром по Кумырке поползла грязная сплетня. Суть ее сводилась к тому, что Семен Лузгин, провожая дочку Василисы Марковны с самыми чистыми помыслами, был совершенно ошеломлен, когда Марья у своей избы бросилась ему на шею и, жарко шепча бесстыжие слова, затащила в стайку с прошлогодним сеном.

Василиса Марковна вернулась утром от общественного колодца вся в слезах и с полупустыми ведрами. Марья в это время примеряла перед зеркалом кофту из ангорской шерсти, купленную год назад покойным отцом на базаре в Ачинске. Отец ее был охотником-промысловиком и погиб в тайге во время страшного урагана — его придавил упавший кедр. Нашли отца случайно на третий день; друзья хотели положить в могилу и ружье, да Василиса Марковна воспротивилась, оставила видавший виды пятизарядный «Ланкастер» с серебряной насечкой на замке как память о муже.

— Прихорашиваешься, сучка, — грохнув ведрами, закричала на дочку Василиса Марковна. — Рада, что выпустили тебя на волю, в разгул ударилась, материнские седины стала позорить?!

Крупная в кости, Василиса Марковна влепила дочери крепкую пощечину и побежала в боковушку, давясь горькими рыданиями. Марья, ошеломленная и пристыженная, судорожно комкала в руках отцовский подарок. Левая щека у нее полыхала.

Не было у Дорониных в этот день праздничного обеда по случаю Троицы. Мать не выходила из боковушки, а дочь до сумерек пролежала в малиннике под окном. Только к вечеру, когда хлопоты по хозяйству вновь сблизили мать и дочь, уразумела Марья, почему в их дом пришла ссора. Не стала она оправдываться перед матерью. За ужином только ласково погладила ее седые пряди, а вечером, вновь надев малиновое платье, ушла в амбар, где хранилось охотничье снаряжение отца. Там с гвоздя сняла Марья ружье, обтерла его от годичной пыли, заложила в магазинную коробку четыре патрона, а пятый загнала в ствол. В патронах плотно лежала волчья картечь.

…Веселье на сельской вечерке было в полном разгаре, на нее собралось больше, чем всегда, молодежи — ведь праздник же! — когда все с удивлением увидели девушку с ружьем, медленно подходившую к танцующим. Гармонист Тимоха от неожиданности сбился с такта, и трехрядка, взвизгнув, замолкла.

— Есть здесь Семен Лузгин? — прозвенел в наступившей тишине голос Марьи Дорониной.

— Здесь я, а что случилось? — поднялся с бревна Лузгин.

— Так вот, — снова зазвенел голос Марьи, — беру Бога и людей в свидетели, а ты, Семен, повтори, как я на тебя вчера ночью вешалась и в сеновал заманила, как ты миловался со мной.

В тишине лязгнул затвор ружья.

— Да что ты, Марья, — глухо заговорил Семен, — бабы невесть что плетут…

— Не юли! — крикнула Марья. — Ты не мне, людям говори.

Семен повернулся к толпе парней и девчат:

— Напраслину возводят… чиста девка… вот как перед Богом.

Сзади раздался выстрел. Семен Лузгин упал на колени. Кто-то из девок дико взвизгнул:

— Уби-и-ла!

— Не нужна мне его кровь. — Голос у Марьи был спокойный и умиротворенный. — Но так считаю: коли напаскудил человек, пусть за это ответ держит. Возьми, Семен, на память, — Марья швырнула целый патрон Лузгину, — в нем каждая картечина отцову метку имеет, букву «Д», чтобы знали, что стрелял Доронин. Бери и помни об этом, Лузгин!

Утром от колодца Василиса Марковна ходко бежала без ведер с одним гнутым коромыслом в руках. Сейчас она выправит его о бока доченьки. Но Бог дал ее дочери красивые длинные и быстрые ноги. Они унесли ее в соседнюю деревню Сосновку, где жила родная тетка Анна, тоже Марковна, только в отличие от своей сестры имевшая кроткий характер. У нее-то и переждала Марья неделю, пока великий гнев не оставил душу и тело ее крутоватой маменьки.

Революцию в Кумырку привез на скрипучих санях списанный из армии по ранению фронтовик Захар Краснов. Несколько дней он дожидался в Ачинске попутной оказии, чтобы добраться до родной деревеньки, порядком поопух от самогонки, квартируя у свояченицы, когда в один из февральских дней памятного семнадцатого года город взбудоражила невероятная новость: император Николай II отрекся от престола.

Телеграфисту, который больше суток утаивал эту столичную новость от народа, изрядно намяла бока радостная возбужденная толпа. У свояченицы Краснова, торговавшей на станции требухой и печенкой, подчистили содержимое ведерного чугуна да еще пригрозили, что повесят на балконе рядом с жандармом за измывательство над трудовым народом.

Краснов засобирался домой, оставив в виде платы за приют грязное исподнее бельишко. В это время растрепанная свояченица влетела в избу с такой скоростью, словно за ней гналась свора голодных собак. Из ее причитаний и воплей Захар понял одно: все у нее сожрали, бесценный чугун разбит и пришел конец света.

Захар с тощим вещмешком подался на митинг к городской управе, с чисто крестьянской дотошностью вызнал, что к чему, и — была не была — пехом потопал по скрипучему снежку в сторону Большого Улуя. На счастье, его скоро догнали троицкие мужики на санях, и так, на перекладных, Захар к полудню третьих суток добрался в родную Кумырку. Весть о революции таежным пожаром полыхнула по причулымским селам.

Вечером в избу к Захару народу набилось, как на свадьбу. И в какой уж раз, дергая острым кадыком, Краснов рассказывал, как на митинге у городской управы с балкона каменного двухэтажного дома то ли большевик, то ли меньшевик в драповом пальто и мятой шляпе кричал, что царь-кровопийца свергнут и народ теперь пойдет в светлое будущее.