— Хорошо, выручу, — серьезно кивнул Фобетор. — Но позвольте и мне поймать вас на слове, клариссим Уннефер. — добавил он, оправляя сбившиеся складки одежды.

— Э-э… почему меня? — не понял мистик ассик-рит. — Я тебе про того… этого толкую.

— Даете ли вы свое слово в том, что когда я изловлю описанного вами — смею отметить, весьма туманно — соглядатая, заберу у него свиток, а после доставлю его и означенный документ сюда, обещаете ли вы назначить меня протолохагом эскувитов?

— Клянусь тебе в том именами Абраксаса, Агареса и Адрамелеха!

— Тогда и я обещаю исполнить вашу просьбу, — заявил чиновник и скрылся в толпе придворных. Уннефер же, удовлетворенно крякнув, проводил его взглядом.

Главное святилище Альмара — храм Триединого гудел от голосов десятка тысяч заполнивших его прихожан. Крепко пахло потом и росным ладаном. Солнечный свет, проникая в собор через многоцветные витражи, заливал все помещение радужным сиянием. Стрельчатые архитравы на диво громадных, разнообразно расчлененных мраморных колонн и покрытые растительным орнаментом остродужные арки, казалось, уходили прямо в небо, контрастируя с тяжелыми пилонами и контрфорсами, на которых покоился гигантский купол базилики. Чиновники, дворяне, рыцари, светские князья и церковные иерархи — вся элита Теократии — в волнении ожидали выхода верховного главы Святой Апостольской Альмарской Церкви.

Вот центральные ведущие в храм врата отворились и, поддерживаемый митрополитами, в сопровождении двенадцати архиепископов, появился Серагорг II Порфирородный — ветхий старец, седой как лунь, похожий на иссохшие мощи давно усопшего святого, вынесенные для поклонения толпы.

Чуть заметно развевалась его длинная борода, трепетали, ниспадая на плечи, жидкие пряди волос.

Опущенная долу трясущаяся голова архипастыря была увенчана тяжелой куполообразной митрой, густо украшенной драгоценными камнями и жемчугом; скрытые парчовыми поручами пальцы рук сжимали символ отеческого и законного управления — двурогий жезл диканикий.

Медленно двигавшаяся процессия под торжественные звуки положенных случаю песнопений достигла клироса, миновала главный престол в форме бронзового саркофага с мощами Святого Серагорга и, наконец, подошла к амвону, располагавшемуся у средних колонн главного нефа. Все также поддерживаемый с двух сторон митрополитами, архипастырь осторожно поднялся по довольно крутой лесенке, тяжело оперся о покрытые причудливой резьбой перила и, отослав митрополитов, приготовился возгласить формулу традиционного проклятия новому, тринадцатому по счету, императору Кромешной Империи, только вчера взошедшему на отцовский престол в связи с неожиданной кончиной родителя. Известие о том получено было от верных людей с голубиной почтой и не ограничивалось только этой новостью, а содержало еще одно — архиважное — сообщение. Отставив в сторону диканикий, он взял в каждую руку по толстой зажженной свече.

Гнусавое пение хора тут же прекратилось, всякое движение замерло, в соборе воцарилось напряженное ожидание. Прокашлявшись, Серагорг II начал читать дребезжащим, слышимым лишь благодаря хорошей акустике голосом:

— Во имя Триединого — трижды мужского, трижды сильного, трижды именного, предаем анафеме и отлучаем от святого причастия, восставшего против Нас мерзостного отпрыска гнусного семени Андрасарова, Седьмым нарекшегося…

Зловеще падали в гулкой тишине базилики слова древнего проклятия, мрачно волнуя души притихших слушателей.

— Да постигнет его проклятие наше в доме, житнице, постели, поле, в дороге, городе, замке. Да будет он проклят в сражении, в молитве, в разговоре, в молчании, в еде, питье, во сне. Да будут прокляты все его чувства: зрение, слух, обоняние, вкус и все тело его от темени головы до подошвы ног.

Голос старца окреп, будто налившись силою роковых заклинаний, отдаваясь эхом от каменных сводов, проникая во все закоулки храма.

— Взываю к Сатане со всеми его аггелами, да не примут они покоя, пока не доведут этого грешника до великого стыда, пока не погубит его вода или веревка, не разорвут дикие звери или не истребит огонь. Да осиротеют его дети, да овдовеет его жена. Предписываю тебе, Сатана, со всеми твоими аггелами, чтобы, как я гашу теперь эти светильники, так ты погасил свет его очей. Да будет так, да будет! Аминь! Аминь!

— А-а-ами-и-инь! — вдохновенно подхватил хор монахов, и Серагорг II Порфирородный задул обе свечи, которые держал в руках.

Процессия во главе с архипастырем, под пение гимнов, осененная радугой хоругвей, направилась обратно к главным воротам. Выйдя на площадь — в серый, насыщенный нездоровыми миазмами день, — двинулась к дворцу. Серагорг II в носилках под голубым балдахином, усеянным золотыми крестами, в окружении митрополитов и архиепископов, за ними следовала вереница князей-епископов и отмеченных сановными должностями аббатов, — все в плотном кольце конной архипастырской гвардии.

Построенный триста пятьдесят лет назад на обширном болоте, Альмар не отличался благоприятным климатом. Многие князья до сих пор осуждали решение Святого Серагорга заложить столицу Теократии в таком месте, из-за чего они вынуждены были вот уже сколько поколений терпеть обилие комаров и сырость. Но только втайне — ибо по преданию сам Рафаил Целитель, явившись в образе странника с посохом пилигрима, указал первому архипастырю это место: «Заложи град здесь и нареки Альмар, и возвысится он над прочими градами и царствами, и уподобится Царству Божьему на земле, и грозен пребудет для беззаконной Империи, поелику — внемли! — отвернется вскоре Андрасар от Триединого и обратит взоры и помыслы во мрак и тьму гехиномскую — к стопам Сатанаэля Жизнекрушителя…»